Будильник сработал в шесть утра, но Алина уже не спала.
Она лежала на спине и смотрела в потолок, считая трещины в штукатурке. Их было четыре. За последние три месяца она выучила их наизусть — все четыре, и ту маленькую, которая начиналась у люстры и тянулась к стене, как река на карте.
За стеной кашляла Надежда Ивановна.
Алина закрыла глаза. Встала.
Всё началось в феврале — в то утро, когда муж вошёл в спальню с телефоном в руке и таким лицом, что Алина сразу поняла: что-то случилось. Что-то плохое.
— Мама в больнице, — сказал Сергей. — Инсульт.
Алина села на кровати. Внутри что-то сжалось — не от страха, а от понимания. Она уже знала, что сейчас произойдёт. Не умом знала — телом. Тем самым местом где-то между солнечным сплетением и горлом, где живут все предчувствия.
— Насколько серьёзно?
— Врачи говорят, что выживет. Но реабилитация... долгая. Очень долгая.
Сергей сел рядом. Помолчал. Потом сказал тихо, не глядя на неё:
— Я не знаю, что делать. Братья далеко. Тётя Валя сама больная. Я не могу бросить работу — ты же понимаешь, у меня сейчас объект, если уйду — потеряем всё...
Алина понимала. Она всегда понимала. Это было её проклятием — понимать слишком хорошо.
— Я возьму отпуск, — сказала она. — Посмотрим, как пойдёт.
Сергей поднял на неё глаза. В них было облегчение. Такое чистое, такое мгновенное облегчение — словно с плеч упала гора.
— Ты у меня лучшая, — сказал он и поцеловал её в висок.
Алина тогда подумала: «Отпуск. Это временно».
Она ошиблась.
Через две недели стало ясно, что отпуском не обойтись. Надежда Ивановна нуждалась в постоянном уходе: подъём, гигиена, еда, лекарства по часам, гимнастика, массаж, речевые упражнения с логопедом. Логопед приходила три раза в неделю. В остальное время — Алина.
Она позвонила на работу. Руководитель турфирмы, Ольга Николаевна, выслушала молча, потом спросила:
— И как долго это может продолжаться?
— Не знаю. Врачи говорят, от трёх месяцев до года.
Пауза.
— Алина, ты же понимаешь, что мы не можем держать место год. У нас сезон начинается.
— Понимаю.
— Мне жаль.
Алина положила трубку и долго смотрела в окно. За окном была зима. Голые деревья, серое небо, женщина с коляской на тротуаре. Нормальная жизнь, в которой она только что перестала участвовать.
«Ничего, — сказала она себе. — Это временно. Я найду другую работу. Потом».
Надежда Ивановна была женщиной крепкой — не телом, телом она сейчас была слабой и беспомощной, — а характером. Всю жизнь она держала семью в кулаке. Вырастила двух сыновей одна, после того как муж ушёл к другой. Работала на заводе, потом в магазине, никогда не жаловалась, никогда не просила помощи. Гордость была её религией.
И именно эта гордость делала уход за ней невыносимым.
Первые недели Надежда Ивановна молчала. Алина делала всё в тишине — мыла, кормила с ложки, меняла постельное, делала упражнения. Свекровь смотрела в стену. Алина не ждала слов благодарности — понимала, что человеку трудно принимать помощь, когда всю жизнь он был сильным.
Но потом Надежда Ивановна заговорила.
И лучше бы молчала.
Это началось незаметно. Маленькие замечания, брошенные вскользь. Сначала Алина думала — показалось.
— Суп пересолила, — сказала свекровь как-то за обедом. — Марина никогда не солила так.
Алина промолчала. Марина — это первая жена Сергея. Они прожили вместе четыре года, потом развелись. Алина никогда её не видела, только фотографию на телефоне свёкра — молодая женщина с тёмными волосами и какой-то очень правильной улыбкой.
— Я постараюсь, — сказала Алина.
— Марина умела готовить, — продолжила Надежда Ивановна, глядя в тарелку. — Борщ у неё был — пальчики оближешь. И вообще она была... аккуратная. Всё делала правильно.
— Хорошо, — сказала Алина. — Поешьте пока, остынет.
Она вышла на кухню, прислонилась к стене и закрыла глаза. Досчитала до десяти. Вернулась с улыбкой.
Это была её ошибка — улыбаться. Потому что молчание и улыбка — это разрешение. Приглашение продолжать.
И Надежда Ивановна продолжила.
Марина всплывала в разговорах постоянно. Марина лучше стирала. Марина была терпеливее. Марина не вздыхала, когда нужно было вставать ночью. Марина уважала старших.
Алина терпела. Она говорила себе: «Она больная. Она не понимает. Это не со зла».
Но однажды вечером, когда Алина пришла с таблетками, Надежда Ивановна посмотрела на неё и сказала спокойно, почти задумчиво:
— Жалко, что Серёжа на тебе женился. С Мариной бы лучше было.
Алина поставила стакан с водой на тумбочку. Положила таблетки. Выпрямилась.
— Выпейте лекарство, Надежда Ивановна, — сказала она ровным голосом. — Вам через двадцать минут мерить давление.
Вышла. Зашла в ванную. Включила воду, чтобы никто не слышал.
Дала себе пять минут.
Потом вернулась и смерила давление.
Сергей возвращался домой поздно. Иногда в десять, иногда в одиннадцать. Ужинал в тишине, спрашивал: «Как мама?» — выслушивал краткий медицинский отчёт и шёл спать.
Однажды Алина попыталась рассказать ему про Марину.
— Серёж, твоя мама постоянно говорит, что Марина делала всё лучше. Мне это... тяжело слышать. Каждый день.
Муж поднял взгляд от тарелки. На его лице появилось выражение, которое Алина уже научилась читать. Лёгкое раздражение, прикрытое усталостью.
— Ал, ну она же больная. Что ты от неё хочешь? У неё инсульт был, она сама не понимает, что говорит.
— Она прекрасно понимает. Она говорит это осознанно.
— Ну не выдумывай.
— Я не выдумываю.
— Слушай, — он отложил вилку, — мне сейчас реально тяжело. Объект горит, деньги подвисли, я прихожу домой — и ты с претензиями. Мама просто... она такая. Ты же знала, на что шла.
Алина посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила шесть лет. На отца своего ребёнка — их дочь Соня жила сейчас у Алининой мамы, потому что в доме был больной человек и постоянный стресс. На человека, который только что сказал «ты знала, на что шла».
— Знала, — сказала она тихо. — Ты прав.
И больше в тот вечер ничего не говорила.
Шли месяцы. Апрель сменился маем, май — июнем. Надежда Ивановна восстанавливалась — медленно, но восстанавливалась. Речь стала чище. Она начала вставать сама. Потом — ходить по комнате, держась за стену. Потом — до кухни.
Алина радовалась этим победам. Честно радовалась — несмотря на всё. Потому что видела, как это тяжело: учиться ходить заново в семьдесят лет, учиться говорить, когда слова рассыпаются.
Но чем лучше становилось Надежде Ивановне — тем хуже становилось Алине.
Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Похудела на восемь килограммов. Под глазами — тени, которые уже не проходили после сна. Волосы стали тусклыми, ломкими. Подруги перестали звонить — она сама не брала трубку, потому что не было сил объяснять, почему не может встретиться, почему опять отказывает.
Её жизнь съёживалась. Становилась всё меньше и меньше — до размера одной квартиры, одной комнаты, одного человека, которому она служила.
А этот человек продолжал говорить про Марину.
В июле что-то сломалось.
Алина нашла вакансию бухгалтера — небольшая компания, нормальный график, офис в десяти минутах езды. Она ещё в институте получила диплом бухгалтера, потом ушла в туризм, но навыки не потеряла.
Она сказала Сергею вечером:
— Я хочу выйти на работу. Нашла место. Мама уже ходит, лекарства может принимать сама, по утрам буду всё готовить, наймём приходящую помощницу на несколько часов в день...
Сергей нахмурился.
— Подожди. Давай не торопиться.
— Серёж, я полгода не работаю. Мне нужно.
— Ну у нас же моя зарплата...
— Дело не только в деньгах. Дело в том, что я человек, а не сиделка.
Он промолчал.
На следующий день Надежда Ивановна, которая прекрасно слышала через стену, вдруг почувствовала себя плохо. Давление. Головокружение. Слабость в ногах.
Алина вызвала скорую. Приехала бригада, измерила давление — сто сорок на девяносто. Немного повышенное, но не критичное.
— Ей нужен покой, — сказал молодой фельдшер.
Алина смотрела на свекровь, которая лежала с закрытыми глазами и страдальческим выражением лица, и думала.
Она думала о том, что Надежда Ивановна — умная женщина. Очень умная. И всю жизнь она использовала свою болезнь — любую, даже насморк — как инструмент. Алина это заметила ещё три года назад, когда они только познакомились.
Сейчас инсульт был реальным. Но «плохое самочувствие» именно тогда, когда Алина заговорила о работе?
Алина позвонила на следующий день и записалась на собеседование.
Собеседование прошло хорошо. Её взяли.
Когда она объявила об этом дома, реакция была предсказуемой.
Надежда Ивановна молчала. Но молчала так, что в комнате стало холоднее на несколько градусов.
Сергей нахмурился.
— Ал, ну ты серьёзно? Мама же...
— Мама ходит. Разговаривает. Принимает лекарства. Я наняла Галину Петровну — она будет приходить с девяти до двух. Этого достаточно.
— А если что-то случится?
— Тогда я буду рядом через полчаса. Сергей, я выхожу на работу. Это не обсуждается.
Он посмотрел на неё. Что-то в его взгляде изменилось — словно он увидел жену впервые за долгое время. И не знал, как с ней разговаривать.
— Ты стала какая-то... жёсткая.
— Нет, — сказала Алина. — Я просто перестала быть удобной.
Она вышла на работу в начале августа. И в первый же день, сидя за чистым столом в маленьком бухгалтерском отделе, вдыхая запах кофе и слыша вокруг обычные рабочие разговоры, она почувствовала что-то странное.
Это было счастье.
Такое тихое, осторожное счастье — словно она вернулась домой после очень долгой дороги.
Но дома ситуация накалялась.
Надежда Ивановна стала демонстративно отказываться от помощи Галины Петровны. Говорила, что та плохо убирает. Что суп невкусный. Что она не доверяет чужим людям в своём доме.
— Зачем ты тратишь деньги, — говорила она Сергею, — когда есть Алина?
— Мам, Алина работает.
— Ну и что? Могла бы и не работать. Что это за жена — бросила больную свекровь?
Алина слышала это. Стены в квартире были тонкими.
И однажды вечером, когда Сергей пришёл к ней с очередным «ну ты же понимаешь, мама расстроена», что-то внутри Алины щёлкнуло. Тихо, без драмы. Просто щёлкнуло — и встало на место.
Она поняла, что больше не злится. Не обижается.
Она просто устала. Устала так, как устают не от работы — от людей.
— Сергей, — сказала она спокойно, — сядь. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.
Он сел. Посмотрел на неё настороженно.
— Я ухожу.
Тишина.
— Что?
— Я переезжаю к маме. Временно — пока не найду жильё в Екатеринбурге. Меня уже спрашивали насчёт перевода в головной офис, я соглашусь.
— Алина, подожди, ты что...
— Восемь месяцев, Серёжа. Я восемь месяцев ухаживала за твоей матерью. Я уволилась. Я потеряла здоровье. Я потеряла подруг. Я похудела на восемь килограммов. — Она говорила тихо и ровно. — И за всё это время твоя мать ни разу — понимаешь, ни разу — не сказала мне спасибо. Зато каждый день говорила, что Марина лучше. А ты говорил, что я выдумываю.
— Ал...
— Я не обвиняю тебя. Я просто объясняю. Я не могу жить в доме, где меня не уважают. И я не буду.
— Но мама...
— Мама поправилась. Мама ходит, говорит, сама себя обслуживает. Найми нормальную сиделку. Или пусть братья помогут. Или сам — ты же её сын.
Сергей молчал долго. Потом сказал тихо:
— Я думал, ты сильнее.
Алина посмотрела на него. И впервые за много месяцев улыбнулась — по-настоящему, не той улыбкой-щитом.
— Я и есть сильная, — сказала она. — Именно поэтому ухожу.
Она собрала вещи за два вечера. Брала только своё — одежду, документы, несколько книг, фотографии Сони. Квартира была его, купленная до брака.
Когда она выносила последнюю сумку, Надежда Ивановна вышла в коридор. Стояла в дверях комнаты — маленькая, в халате, с палочкой.
Они посмотрели друг на друга.
Алина ждала. Не знала чего — может, последнего укола. Последнего упоминания Марины.
Но Надежда Ивановна вдруг сказала — тихо, с трудом, словно каждое слово давалось ей с усилием:
— Ты хорошо за мной ухаживала. Лучше, чем я говорила.
Алина на секунду остановилась.
— Знаю, — сказала она. — Прощайте, Надежда Ивановна.
И вышла.
Уже потом, через месяц, Сергей позвонил. Потом ещё раз. Говорил, что всё понял, что изменится, что мама сожалеет, что давай попробуем снова.
Алина слушала. Голос у неё был спокойный.
— Серёж, ты хороший человек. Но ты так и не встал на мою сторону. Ни разу. За восемь месяцев — ни разу.
— Но ведь она больная...
— Это не оправдание. — Она помолчала. — Найми сиделку. Там есть хорошие агентства, я скину номер.
Скинула. Повесила трубку.
А потом было вот что.
Алина уже жила у мамы. Уже вышла в головной офис — новая должность, нормальная зарплата. Соня вернулась к ней. Они жили вдвоём с дочкой в небольшой съёмной квартире — тесновато, но тихо. Очень тихо.
Однажды вечером Алина мыла посуду, и Соня сидела рядом на табуретке и болтала о школе, о подруге Кате, о том, что им задали стихотворение и она не может запомнить последнюю строфу.
И Алина вдруг остановилась.
Руки в пене, за окном темнело, на плите дожаривалась картошка. Всё обычное. Всё своё.
И она поняла, что давно не думала о той квартире. О трещинах в потолке. О запахе лекарств. О слове «Марина».
— Мам, ты чего? — спросила Соня.
— Ничего, — сказала Алина. — Рассказывай про стихотворение.
Но вот чего Алина не знала — и узнала случайно, от общей знакомой, через полгода.
Марина, та самая Марина с фотографии, та самая идеальная Марина, которая лучше готовила, лучше убирала, была терпеливее и аккуратнее — уехала от Сергея именно потому, что не выдержала его матери.
Четыре года она терпела. Потом просто собрала вещи и ушла, не объяснив никому ничего.
Надежда Ивановна придумала легенду об идеальной невестке позже. Уже после развода. Когда поняла, что потеряла сына — он стал далёким, занятым, редко звонил.
Марина была не образцом. Марина была такой же жертвой.
Алина сидела с этой информацией долго. Думала.
А потом засмеялась. Негромко, удивлённо.
— Надо же, — сказала она вслух, хотя в комнате никого не было. — Надо же.
Есть вещи, которые понимаешь только потом. Когда уже вышел из ситуации. Когда стоишь снаружи и смотришь.
Алина поняла несколько.
Жертвенность — это не добродетель сама по себе. Жертвенность, которую не ценят, — это не жертвенность. Это просто расход.
Любовь не требует, чтобы ты растворилась. Если требует — это не любовь.
И ещё одно. Самое главное.
Тот момент в коридоре, когда Надежда Ивановна сказала «ты хорошо за мной ухаживала» — Алина помнила его. Не как победу. Как точку.
Иногда правда приходит слишком поздно, чтобы что-то изменить. Но это не значит, что она не пришла.
Соня в тот вечер всё-таки выучила стихотворение. Они сидели на кухне и повторяли строфы вместе, пока картошка не остыла. Потом ели холодную картошку и смеялись.
За окном был обычный город. Обычный вечер.