– Не раскисай, ты же мужик, – сказала Жанна и переключила канал.
Я сидел на кухне. Смотрел в стену. Пятнадцать тысяч премии – срезали. За то, что клиент написал жалобу. Клиент хотел, чтобы я перенёс розетку на два сантиметра левее, потому что «по фэншую». Я объяснил, что по ГОСТу нельзя. Он написал жалобу. Мастер виноват, премии нет.
Семь лет мы в браке. Семь лет Жанна говорит мне, как должен вести себя мужчина. Мужчина не раскисает. Мужчина не жалуется. Мужчина решает. Мужчина зарабатывает. И главное – мужчина не плачет.
За семь лет я плакал три раза. Первый – когда умер отец. Инфаркт, скорая не успела. Мне позвонили в обед, я приехал домой, сел в прихожей и заплакал. Жанна вышла из ванной.
– Олег, возьми себя в руки. Вадику два года, он видит. Мужчина не должен плакать при ребёнке.
Вадику было два. Он играл с кубиками. Он ничего не видел и не понимал. Но я вытер лицо и пошёл оформлять документы.
Второй раз – когда Вадик попал в больницу с крупом. Три ночи в приёмной. Я не спал семьдесят часов. Когда его выписали, я держал его на руках, маленького, тёплого, и у меня потекли слёзы. Просто от усталости и облегчения.
– Олег, хватит. Люди смотрят.
Люди не смотрели. Мы стояли на парковке, и вокруг никого не было. Но я вытер лицо и сел за руль.
Третий раз – три недели назад. Но это был другой раз. Совсем другой.
Электрик – это не офис. Это руки, провода, штробы, пыль. Семьдесят восемь тысяч в месяц. Шесть вызовов в день, иногда семь. Подъезды, квартиры, дачи. Я выхожу в семь, возвращаюсь в семь. А последние восемь месяцев – в одиннадцать, потому что вечерние подработки.
Жанна работала администратором в фитнес-клубе. Сорок две тысячи. С девяти до шести, суббота-воскресенье выходные. Работа нетяжёлая, она сама говорила – «принимаю звонки и улыбаюсь».
Но Жанна считала, что её внешность – это капитал. «Вложение в себя», как она говорила. И вкладывала.
Я заметил не сразу. Первые годы брака – ну, маникюр, ну, стрижка. Нормально. Потом появились ресницы – нарощенные, густые, как у куклы. Потом – ламинирование бровей. Потом – ботокс в лоб. «Мне тридцать семь, Олег. Если я не буду следить за собой – ты первый уйдёшь».
Я не собирался уходить. Я собирался купить машину.
Но в семье были и другие траты, которые выводили из себя: Сестра мужа привозила своих детей к нам «погостить» и исчезала на выходные. Я вызвала опек
Два года я откладывал. Со своих семидесяти восьми – после ипотеки, коммуналки, сада Вадика и продуктов – оставалось немного. Но я резал по живому. Обедал бутербродами вместо столовой – экономия три тысячи в месяц. Не покупал одежду – куртка одна и та же, четвёртый год, молния заедает, подкладка порвана на локте. Не ходил к врачу, хотя колено болело после каждой смены на корточках.
Триста сорок тысяч. За два года. На накопительном счёте. Машина, которую я присмотрел – «Лада Веста», подержанная, триста восемьдесят. Ещё чуть-чуть – и можно брать.
А Жанна тратила на салон двадцать восемь тысяч в месяц.
Я узнал случайно. Она расплачивалась моей картой – «своя в минусе, потом переведу». Потом не переводила. Я стал проверять выписки.
Маникюр – три тысячи пятьсот, два раза в месяц. Семь тысяч. Стрижка и окрашивание – пять с половиной, раз в месяц. Ресницы – три тысячи, каждые три недели. Брови – две тысячи. Чистка лица – четыре тысячи. Массаж – три тысячи. Плюс «мелочи»: кремы, сыворотки, патчи. Двадцать восемь тысяч в месяц. Триста тридцать шесть тысяч в год. Почти столько, сколько я копил два года на машину.
Когда я сказал ей про двадцать восемь тысяч, она ответила:
– Это вложение. Ты не понимаешь. Если я буду выглядеть плохо, меня уволят. В фитнес-клубе нужна внешность.
А вот как коллеги Жанны боролись за справедливость на работе: Коллега жаловалась начальству на мои "частые" больничные - 3 дня за год. Она брала 25 дней
В фитнес-клубе нужна внешность. На сорок две тысячи. Из которых двадцать восемь уходило обратно на поддержание этой внешности. Чистый доход от работы Жанны – четырнадцать тысяч. Минус проезд и обеды – десять. За десять тысяч чистыми она «инвестировала в себя» двадцать восемь.
Я тёр переносицу. Привычка – когда нервничаю, тру переносицу, пока кожа не покраснеет. Широкие ладони, грубые пальцы, мозоли от инструмента. Я посмотрел на свои руки и на её ногти – розовые, с серебряными полосками, свежие.
– Жанн, давай обсудим бюджет, – сказал я.
– Олег, я не буду экономить на себе. Мне тридцать девять. Через год сорок. Если я запущу лицо – всё. Потом не догонишь.
– Я хожу в одной куртке четыре года.
– Ты мужчина. Тебе не нужно выглядеть. Тебе нужно зарабатывать.
Я промолчал. Потёр переносицу. Пошёл в ванную. Стоял под душем десять минут. Вода текла по лицу – тёплая, ровная. Можно было закрыть глаза и представить, что всё нормально. Если не считать.
А потом Жанна записалась на курс биоревитализации.
Позвонила днём, радостная.
– Олег, мне девочки посоветовали! Биоревитализация, курс из четырёх сеансов. Кожа будет как у двадцатилетней!
– Сколько?
– Двенадцать тысяч за сеанс. Четыре сеанса.
– Сорок восемь тысяч?
– Это на три месяца рассрочка. По шестнадцать в месяц. Нормально.
Сорок восемь тысяч. Четыре укола в лицо. Я зарабатываю семьдесят восемь, и после всех расходов у нас на двоих остаётся восемнадцать. Из восемнадцати она хочет шестнадцать. На уколы.
– Жанн, из восемнадцати ты хочешь шестнадцать. Нам останется две тысячи на месяц. На двоих. Плюс Вадик.
– Возьми подработку, – сказала она. – Ты же электрик. Вечерами всегда кому-то что-то надо починить.
Я положил трубку. Стоял на объекте – двухкомнатная, штробление, заказчик торопит. Перфоратор в руке, пыль в лёгких.
Возьми подработку. Ты же мужик.
Я взял подработку.
Через знакомого вышел на частные вызовы – люстры, розетки, автоматы в щитке. Вечерами, после основной работы. Двадцать тысяч в месяц. Иногда двадцать пять. Теперь я выходил из дома в семь утра и возвращался в одиннадцать вечера. Без выходных. Субботу и воскресенье Жанна отдыхала, а я ехал на вызовы.
Вадик спрашивал:
– Пап, а почему ты не играешь со мной?
– Папа работает, солнышко, – отвечала Жанна из комнаты.
Папа работает. Правильно. Папа всегда работает. Папа не раскисает, не жалуется и не плачет. Папа зарабатывает. На ипотеку, на сад, на продукты и на уколы в мамино лицо.
Я приходил в одиннадцать. Колено ныло после целого дня на корточках. Руки гудели. Я заходил в комнату – Вадик спал, раскинув руки, рот приоткрыт. Я стоял над ним и смотрел. Минуту, две. Потом шёл на кухню, разогревал то, что осталось, ел стоя. В спальне Жанна лежала с маской на лице и смотрела сериал. Гидрогелевые патчи под глазами, крем на шее, телефон в руке.
– Как день? – спрашивала она.
– Нормально.
– Ложись, завтра рано.
Ложись, завтра рано. Семь лет. Семь лет одних и тех же слов. Как метроном.
А потом тёща приехала на воскресный обед.
Ирина Павловна – женщина убеждённая. Убеждённая в том, что её дочь идеальна, а зять – мог бы стараться больше. Каждый визит начинался одинаково: «Ну как вы тут?» – и заканчивался списком моих недостатков.
В тот раз обед прошёл тихо до десерта. Жанна достала торт. Ирина Павловна пила чай. Вадик размазывал крем по тарелке. Я сидел в той же куртке – единственной, потому что вторую не покупал.
– Олег совсем не помогает по дому, – сказала Жанна. Между прочим. Как будто погоду обсудила.
Ирина Павловна покачала головой.
– Мужчина должен уметь всё. И зарабатывать, и по дому.
Я поставил чашку.
– Ирина Павловна, – сказал я. – Я работаю с семи утра до одиннадцати вечера. Без выходных. Основная работа плюс подработка. Чтобы оплатить ипотеку, сад, продукты. И биоревитализацию вашей дочери. Сорок восемь тысяч – четыре укола в лицо. Может, по дому поможете вы?
Ирина Павловна покраснела. Она не знала про сорок восемь тысяч. Или знала, но не хотела знать.
– Олег, не груби маме, – сказала Жанна.
– Я не грублю. Я называю цифры. Хочешь, посчитаем вместе?
– При маме – не надо, – Жанна посмотрела на меня. Ресницы – нарощенные, густые. Глаза за ними казались маленькими. Или, может, мне так казалось.
Ирина Павловна допила чай. Собралась. В дверях сказала:
– Жанночка, ты заслуживаешь лучшего.
Жанна не разговаривала со мной два дня. Ходила мимо, как мимо мебели. Утром оставляла завтрак на столе – овсянка, чай. Вечером – ужин в микроволновке. Но ни слова. Ни взгляда.
Я работал. Утро, день, вечер. Вызовы, штробы, провода. Колено ныло. Куртка на молнии заедала – приходилось дёргать двумя руками. Четвёртый год.
На третий день Жанна заговорила. Как ни в чём не бывало. «Олег, купи молока». И я купил. И мы снова жили. Если это называется «жить».
А потом пришла выписка.
Четверг. Десять утра. Я стоял на объекте – квартира, третий этаж, разводка под кондиционер. Телефон пиликнул. Уведомление из банка: «Списание с накопительного счёта: 87 000 руб. Получатель: ООО „Бьюти Лайф Премиум"».
Восемьдесят семь тысяч. С моего накопительного счёта. Того самого, на который я откладывал два года. Бутерброды вместо обедов. Куртка четвёртый год. Колено без врача. Триста сорок тысяч – теперь двести пятьдесят три.
Я сел на пол. Прямо на бетонную стяжку, в пыли, рядом с перфоратором. Заказчик выглянул из коридора.
– Всё нормально?
– Да. Минуту.
Я смотрел на экран. Восемьдесят семь тысяч. «Бьюти Лайф Премиум». Премиум. Даже не обычный салон. Премиум.
Позвонил Жанне. Она взяла после третьего гудка.
– Жанна, с моего счёта списали восемьдесят семь тысяч. Что это?
– А, это. Мне предложили комплексную программу. Скидка была тридцать процентов, только сегодня. Я не могла упустить.
Скидка. Тридцать процентов. Значит, без скидки – сто двадцать четыре тысячи. Она сэкономила тридцать семь тысяч. И потратила восемьдесят семь. Моих.
– Ты сняла деньги с моего счёта, – сказал я.
– Олег, на моей карте минус. Я верну, когда зарплата придёт.
– Когда ты вернёшь восемьдесят семь тысяч с зарплаты в сорок две?
Пауза.
– Постепенно.
Я положил трубку. Руки тряслись. Не от холода – октябрь, в квартире тепло. От злости. Тихой, плотной, тяжёлой, которая копилась два года. Нет – семь лет.
Я доделал объект. Собрал инструмент. Поехал домой. Всю дорогу молчал. В маршрутке сидел у окна, тёр переносицу. Кожа горела.
Открыл дверь. В квартире пахло чем-то сладким – духи, крем, что-то салонное. Жанна стояла в коридоре. Сияла. Кожа – гладкая, розовая, блестящая. Волосы уложены. Ресницы – новые, ещё гуще. Она выглядела как с обложки. На восемьдесят семь тысяч.
– Ну как? – спросила она и повернулась перед зеркалом. – Правда, заметно?
Я посмотрел на неё. Потом на свои руки – ссадина на костяшке, мозоль на ладони, ногти коротко стрижены, чтобы не мешали работать. На куртку – серую, с порванной подкладкой, молния заедает. Четвёртый год.
Я прошёл на кухню. Сел на табуретку. И заплакал.
Не тихо. Не как тогда, когда отец умер. Не как в больнице с Вадиком. Громко. Навзрыд. С всхлипами, со звуком, с подвыванием. Я уткнулся лицом в ладони и ревел, как ребёнок, у которого отобрали единственную игрушку.
Жанна вбежала на кухню.
– Олег! Олег, ты что?! Прекрати! Ты мужчина!
– Восемьдесят семь тысяч! – выдавил я сквозь рыдания. – Два года! Два года я копил!
– Олег, хватит! Вадик услышит!
– Два года, Жанна! Бутерброды вместо обедов! Куртка – четыре года! Колено болит – к врачу не хожу, потому что каждая копейка – на счёт! А ты за один день – восемьдесят семь тысяч! На уколы! В лицо!
Я не останавливался. Слёзы текли по щекам, по пальцам, капали на стол. Жанна стояла в дверях кухни и смотрела на меня так, будто я сломался. Буквально – как будто мужчина перед ней треснул и из него полилось что-то, чего она никогда не видела и не хотела видеть.
– Олег, возьми себя в руки, – она говорила тише. – Пожалуйста.
– Я работаю без выходных! – голос срывался. – Семь утра – одиннадцать вечера! Вадик спрашивает, почему я не играю с ним! А я не играю, потому что зарабатываю на твои уколы!
Шаги. Маленькие, тихие. Вадик стоял в дверях комнаты. Пижама с динозаврами. Глаза круглые.
– Папа, почему ты плачешь?
Жанна дёрнулась.
– Вадик, иди в комнату.
Я вытер лицо ладонью. Посмотрел на сына. Шесть лет. Круглые глаза, мамины ресницы – свои, настоящие. Он смотрел на меня и не понимал. Он никогда не видел, как я плачу. Потому что мужчина не должен.
– Потому что папе грустно, сынок, – сказал я. Голос хрипел, но я говорил. – Мужчинам тоже бывает грустно. И плакать – можно.
– Олег! – Жанна шагнула вперёд.
– Можно, – повторил я, глядя на Вадика. – Если больно – можно плакать. Запомни это.
Вадик подошёл. Обнял меня за колено – больное, ноющее, которое я не лечил два года. Маленькие руки обхватили ногу, и он прижался щекой.
Я положил ладонь ему на голову. Широкая ладонь, мозолистая, с ссадиной на костяшке. На его мягких волосах.
Жанна стояла у стены. Белая. Губы сжаты. Ресницы – нарощенные, густые, а за ними – глаза, которые я не мог прочитать. Страх? Злость? Стыд? Не знаю.
Я вытер лицо. Достал телефон. Открыл банковское приложение. Перевёл двести пятьдесят три тысячи на другой счёт – запасной, который открыл год назад. У Жанны к нему доступа не было.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Перевожу свои деньги. Туда, где ты их не достанешь.
– Олег, это семейные деньги.
– Семейные – это ипотека, коммуналка, сад и продукты. Это я плачу. А накопления – мои. Я их заработал. Бутербродами, вечерними вызовами и больным коленом. Ты сняла восемьдесят семь тысяч без спроса. Больше не снимешь.
– Ты мне не доверяешь?!
– Ты сняла восемьдесят семь тысяч и даже не спросила. Кто кому не доверяет?
Жанна развернулась и ушла в спальню. Дверь закрылась. Тихо – она, как и её мать, не хлопала.
Вадик стоял рядом. Всё ещё держался за моё колено.
– Пап, а тебе ещё грустно?
– Уже нет, – сказал я. – Пойдём, я тебе почитаю.
Мы пошли в его комнату. Я читал ему про динозавров – он любил про стегозавра. Читал и думал, что за семь лет не прочитал ему столько, сколько нужно. Потому что работал. Потому что зарабатывал. Потому что мужчина должен. А плакать – нельзя.
Вадик заснул на третьей странице. Я накрыл его одеялом. Вышел на кухню. Сел на ту же табуретку. Чайник ещё был тёплый.
Было тихо. За стенкой молчала Жанна. Вадик сопел в комнате. А я сидел и чувствовал странное – не радость, не облегчение. Пустоту. Как будто внутри был воздушный шар, который семь лет раздувался, а теперь лопнул. И на его месте – дыра. Но дышать стало легче.
Прошло три недели. Жанна не извинилась. Деньги не вернула – их нет, они превратились в уколы, которые «рассосутся через восемь месяцев». Восемьдесят семь тысяч – рассосутся.
На салон она больше не ходит. Не на что. Маникюр делает сама – обычный лак, без дизайна. Ресницы сняла – аллергия началась, или так говорит. Волосы отрастают, корни тёмные, каре теряет форму.
Мы разговариваем. Коротко, по делу. «Купи хлеба». «Вадика забери». «Ужин в холодильнике». Не ругаемся. Не миримся. Просто живём рядом.
Вадик иногда говорит за ужином:
– Мам, а папе можно плакать. Он сам сказал.
Жанна каждый раз вздрагивает. Не отвечает. Режет салат или моет тарелку – что-нибудь, чтобы не отвечать.
Тёща позвонила на второй день. Голос ледяной.
– Олег, ты унизил мою дочь. При ребёнке рыдал. Что за цирк?
– Ирина Павловна, восемьдесят семь тысяч с моего счёта без спроса – вот что цирк. Только не смешной.
Она бросила трубку.
Подработку я бросил. Прихожу в семь. Играю с Вадиком – лего, динозавры, мяч во дворе. Колено болит, но с ребёнком – терпимо. Вчера Вадик сказал: «Пап, ты теперь всегда дома?» Я ответил: «Стараюсь».
Куртка всё та же. Четвёртый год. Молния заедает. На новую пока не накопил – на счету двести пятьдесят три тысячи, и я к ним не прикасаюсь. До «Весты» не хватает сто двадцать семь. Может, к весне. Если не рассосётся.
Лучшие рассказы сезона: