– Ты обязана меня содержать до восемнадцати лет. Это закон.
Он стоял в дверях кухни, телефон в руке, экран развёрнут ко мне. На экране — статья из интернета, выделенная жёлтым: «Родители обязаны содержать своих несовершеннолетних детей. Статья 80 Семейного кодекса Российской Федерации».
Матвей. Шестнадцать лет. Выше меня на полголовы, пушок над губой, наушники на шее — он в них круглосуточно, даже за столом. Четыре месяца назад он нашёл эту статью и с тех пор цитирует каждый раз, когда я прошу вынести мусор.
В раковине стояли три тарелки, кастрюля из-под макарон и две чашки. Его. Утренние и вчерашние — я не успела помыть, потому что работала до восьми, потом забирала Дашу с танцев, потом готовила ужин, потом проверяла её уроки, потом стирала.
– Матвей, вынеси мусор. Пакет полный.
– Ты обязана. Это закон. Содержание включает в себя обеспечение жильём, питанием и предметами первой необходимости. Могу зачитать целиком.
– Не надо. Я знаю, что там написано.
– Тогда зачем просишь?
Он развернулся и ушёл к себе. Дверь закрылась, из-за неё — глухой бас наушников.
Я стояла у раковины. Руки в трещинах от «Пемолюкса» — перчатки порвались неделю назад, новые не купила, потому что восемьдесят рублей на перчатки — это восемьдесят рублей из бюджета, в котором каждый рубль на счету.
Пятьдесят две тысячи — моя зарплата. Бухгалтер на предприятии, полная ставка плюс подработка по пятницам — считаю отчётность для ИП-шника через знакомую, ещё четыре тысячи. Двадцать одна — ипотека. Восемь — коммуналка. Двенадцать — алименты от Антона, когда не забывает. Он забывает через раз. На жизнь остаётся двадцать три тысячи. На троих.
Четыре месяца назад Матвей перестал помогать по дому. Совсем. Ни тарелки, ни мусора, ни пылесоса. Носки из-под кровати я доставала сама — шесть пар, скатанных в комки, засунутых между стеной и кроватью. Раньше он хотя бы иногда выносил мусор, если попросить три раза. Теперь — закон. Статья восемьдесят. Обязана.
Я повесила на холодильник список. Написала от руки, на тетрадном листе в клетку:
«Мусор — Матвей. Посуда вечером — Матвей. Пылесос в субботу — Матвей».
Магнитом прижала — сверху, крепко. Утром ушла на работу. Вечером пришла — список лежал на столе, сложенный вдвое. Магнит стоял на полке.
– Я не подписывал, – сказал Матвей из коридора, не оборачиваясь.
Но не все родители знают такой простой способ договориться с подростком: Дочь-подросток хамила и не убиралась. Я отключила Wi-Fi и выдавала пароль по буквам за каж
Даша сидела на кухне, делала уроки. Подняла на меня глаза. Ничего не сказала. Ей одиннадцать — она помогает. Моет за собой посуду с девяти лет. Вытирает пыль по выходным. Без списков, без статей из интернета, без наушников.
Я убрала список в ящик. Помыла посуду. Вынесла мусор. Легла в двенадцать. В час ночи проснулась от звука — Матвей на кухне, жарит яичницу. Сковородку оставит в раковине, я знала.
Утром сковородка стояла в раковине. С присохшим желтком. Рядом — вилка и стакан из-под сока.
Через две недели Матвей сел ужинать и сказал:
– Мне нужен новый телефон.
Я поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетой. Перед Дашей — то же самое. Себе не положила — аппетита не было, и гречки оставалось ровно на две порции.
– Какой телефон?
– Айфон. Пятнадцатый. У Лёхи — пятнадцатый. У Саньки — четырнадцатый. У меня — этот.
Он достал свой телефон. Андроид за девять тысяч, купленный год назад. Экран целый, работает нормально.
– Этот работает, – сказала я.
– Он тормозит. И камера — отстой. Мне нужен нормальный.
– Сколько стоит?
– Сорок.
– Тысяч?
– Нет, рублей. Конечно тысяч.
Сорок тысяч. Я закрыла глаза на секунду. Сорок тысяч — это почти вся зарплата. Это два месяца еды для троих. Это зимняя куртка Даше, которая нужна к ноябрю, потому что прошлогодняя мала — Даша растёт быстро.
– Денег нет, Матвей.
– А алименты? Папа же платит.
Я посмотрела на него. Он жевал котлету, не поднимая глаз.
Кстати, о деньгах в семье — вот история посерьёзнее: Сын взрослый, работает. Живёт со мной бесплатно, ест за троих
– Ты знаешь, сколько папа платит?
– Ну тысяч двадцать пять, наверное. Нормально.
Я достала телефон. Открыла банковское приложение. Историю входящих переводов от Антона Сергеевича Волкова.
– Смотри. Январь — двенадцать. Февраль — ноль. Март — двенадцать. Апрель — двенадцать с задержкой на девять дней. Май — восемь, почему-то восемь. Июнь — двенадцать. Июль — ноль.
Матвей перестал жевать.
– Двенадцать тысяч, – сказала я. – Когда вообще переводит. Не двадцать пять. Двенадцать.
– Это ваши проблемы, – сказал он, но голос стал тише. – Вы развелись. Я не просил. А обеспечивать обязаны оба.
Я убрала телефон.
– Хорошо. Ты хочешь по закону? Давай по закону. Закон также говорит, что дети обязаны помогать родителям. Статья восемьдесят семь Семейного кодекса. Можешь погуглить.
– Это когда вырасту! А пока — ты обязана!
Он встал. Тарелка с недоеденной гречкой осталась на столе. Вилка — рядом. Стакан — рядом. Ушёл к себе. Дверь — хлоп.
Даша сидела напротив. Ковыряла котлету. Потом тихо:
– Мам, почему он так?
– Не знаю, Даш.
– Я помою.
– Нет. Ты не будешь мыть за ним.
Я убрала его тарелку. Помыла. Вытерла стол. Даша ушла к себе. Через стенку я слышала — она плакала. Тихо, в подушку, как умеют плакать дети, которые не хотят расстраивать маму.
Я села на табуретку. Часы на стене показывали десять. Завтра — суббота. Подработка с утра, потом магазин, потом готовить на неделю, потом стирка, потом уроки с Дашей. И ни одной минуты, когда кто-то скажет: «Мам, давай я помогу».
Нет — Даша скажет. Даша всегда говорит. Ей одиннадцать, и она говорит. А ему шестнадцать, и он цитирует Семейный кодекс.
Через неделю — подработка окупилась, я получила четыре тысячи и купила Даше зимнюю куртку. Серую, с капюшоном, на синтепоне, три тысячи восемьсот. Даша примерила и обняла меня. Двести рублей сдачи я положила в кошелёк. На перчатки для посуды.
Воскресенье. Я встала в семь — варила борщ на неделю. Свёкла, капуста, картошка, морковь, лук. Мясо — курица, бедро, самое дешёвое, сто восемьдесят рублей за килограмм. Три часа у плиты.
Матвей вышел к двенадцати. В трусах и футболке, наушники на шее. Сел за стол, не сказав «доброе утро». Я налила ему борщ. Положила сметану. Хлеб нарезала — белый, «Дарницкий», двадцать восемь рублей за батон.
Он ел молча. Даша сидела рядом, ела аккуратно, ложку держала правильно. Она вообще всё делала правильно, и от этого мне было ещё горше — потому что один ребёнок видит, а второй не хочет видеть.
Матвей доел. Встал. Тарелка — на столе. Ложка — в тарелке. Стакан — рядом. Развернулся к двери.
– Матвей, убери за собой, – сказала Даша.
Он обернулся.
– Не командуй, мелкая.
И ушёл.
Даша посмотрела на меня. Потом встала, взяла его тарелку и понесла к раковине. Открыла воду. Маленькие руки в пене — она не доставала до крана нормально, привставала на цыпочки.
Я смотрела на это. Одиннадцатилетняя дочь моет посуду за шестнадцатилетним братом, который считает, что мать обязана его обслуживать по закону.
Что-то внутри не щёлкнуло, не лопнуло — просто остановилось. Как будто механизм, который крутился четыре месяца на терпении, встал. Всё.
Я подошла к раковине. Взяла тарелку из Дашиных рук.
– Иди к себе, Даш. Больше за ним убирать не будешь.
Даша посмотрела на меня. Кивнула. Ушла.
Я домыла тарелку. Поставила на сушилку. Вытерла руки.
Потом прошла к комнате Матвея. Постучала. Он не ответил — наушники. Я открыла дверь.
– Сними наушники.
Он снял. Нехотя.
– Твоя сестра моет за тобой посуду. Ей одиннадцать. Тебе — шестнадцать.
– Ну и что? Ты обязана содержать обоих. Она добровольно. Я не просил.
Я вышла. Закрыла дверь. Спокойно. Без хлопка.
В ту ночь Даша уснула в девять. Матвей — в своей комнате, в наушниках, в телефоне. А я сидела на кухне с тетрадкой. Той самой, в которой пять лет веду бюджет. Открыла чистую страницу.
И начала считать.
Понедельник, семь утра. Матвей вышел на кухню в форме — школа. Даша уже ела кашу. Я стояла у холодильника.
На дверце холодильника висел лист. Не тетрадный — я распечатала на работе в пятницу, на хорошей бумаге. Заголовок: «Счёт за проживание и содержание. Волков Матвей Антонович, 2010 г. р.»
Таблица:
Аренда койко-места (средняя по городу, комната в коммуналке) — 15 000 руб./мес.
Питание (завтрак, обед, ужин — по средней стоимости рациона) — 9 000 руб./мес.
Коммунальные услуги, интернет, стиральный порошок, бытовая химия — 4 000 руб./мес.
Итого в месяц — 28 000 руб.
За 16 лет (192 месяца) — 5 376 000 руб.
Внизу — от руки, моим почерком:
«Ты прав: я обязана тебя содержать. Вот стоимость этого содержания. Поскольку ты считаешь наши отношения не семьёй, а обязательством — я выставляю счёт. Отработка: полная уборка квартиры, мытьё посуды (завтрак, обед, ужин), вынос мусора, стирка и развешивание белья, глажка школьной формы. Ежедневно. Долг будет расти до 18 лет. Или мы семья — и тогда все помогают. Выбор за тобой».
Матвей стоял перед холодильником. Читал. Я видела, как его глаза двигались по строчкам — сначала быстро, потом медленнее, потом вернулись к началу.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Это бред. Ты не можешь мне выставить счёт. Я твой сын.
– А я — не обслуживающий персонал. Но ты четыре месяца обращался со мной именно так.
Он повернулся ко мне. Лицо красное, губы сжаты.
– Это незаконно!
– Может быть. Но ты же хотел по закону. Я посчитала по экономике. Пятнадцать тысяч за комнату — это ниже рынка, я тебе ещё скидку сделала. Девять за еду — можешь сам прикинуть: хлеб, крупы, мясо, молоко, масло. Три раза в день. Сто шестьдесят дней — столько ты уже живёшь без единой вымытой тарелки.
– Мам, это жесть.
– Жесть — это когда твоя одиннадцатилетняя сестра моет за тобой посуду на цыпочках, потому что не достаёт до крана. Вот это — жесть.
Даша сидела за столом с кашей. Смотрела в тарелку.
Матвей стоял. Молча. Я видела, как ходят желваки — как у отца, один в один, та же манера сжимать зубы, когда загнали в угол.
– Или мы семья, – сказала я. – И тогда все помогают, потому что мы друг друга любим, а не потому что обязаны. Или мы по закону — и тогда вот прайс-лист. Выбирай.
Он сорвал лист с холодильника. Магнит упал на пол.
– Это тупо!
– Лист порвёшь — распечатаю новый. У меня файл сохранён.
Он стоял с листом в руке. Потом положил на стол. Взял рюкзак. Обулся. Ушёл в школу, не позавтракав.
Даша подняла на меня глаза.
– Мам, ты правда заставишь?
– Посмотрим, Даш.
Она доела кашу. Помыла за собой тарелку. Обулась. У двери обернулась.
– Мам, не ругайся с ним больше. Пожалуйста.
Дверь закрылась. Я осталась одна на кухне.
Магнит лежал на полу — круглый, с надписью «Сочи 2019». Мы ездили втроём, на автобусе, жили в частном секторе за восемьсот рублей в сутки. Матвею было тринадцать. Он тогда ещё говорил «мам, давай на море, мам, купи мороженое, мам, спасибо». Три года назад. Будто в другой жизни.
Я подняла магнит. Поставила на полку. Лист с холодильника — тот, что Матвей положил на стол — я прикрепила обратно. На то же место.
Вечером он пришёл из школы. Молча прошёл на кухню. Увидел лист. Постоял.
– Что мне делать? – спросил он. Тихо. Без наушников.
– Посуда в раковине. Мусор — полный пакет у двери. Начни с этого.
Он посмотрел на меня. Долго. Я не отвела взгляд.
Потом он снял куртку. Засучил рукава школьной рубашки. Открыл кран.
Я вышла из кухни. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к стене в коридоре. Из кухни — звук воды, звон тарелок. Он мыл.
Пальцы у меня подрагивали. Не от холода. Оттого, что я не знала — правильно или нет. Не знала тогда. Не знаю до сих пор.
Прошло два месяца. Матвей убирает. Каждый день. Моет посуду после каждой еды — завтрак, обед, ужин. Выносит мусор, не дожидаясь, пока пакет начнёт рваться. Пылесосит по субботам. Стирает свои вещи сам — я показала один раз, как включать машинку, он запомнил.
Наушники за столом не надевает — я сказала: «За столом — без наушников». Он кивнул и снял. Больше не спорил.
Счёт висит на холодильнике. Он не снимает. Я не снимаю. Лист уже чуть пожелтел по краям, и магнит сдвинулся — кто-то из них задел.
Со мной Матвей разговаривает. Коротко. «Да». «Нет». «Сделал». «Мусор вынес». Иногда — «Мам, купи молоко, закончилось». Без «обязана». Без статей. Без телефона с экраном в лицо.
Но обида — вижу. В глазах, когда он думает, что я не смотрю. В том, как он моет посуду — резко, с напором, будто тарелки виноваты. Иногда — ненависть. Когда он вытирает пол в ванной и слышит, как Даша в своей комнате смеётся над мультиком.
Даша сказала на прошлой неделе:
– Мам, может, хватит? Он же делает.
– Может, и хватит, Даш.
– Тогда сними этот листок. Он из-за него не спит. Я слышу — ворочается.
Я не сняла. Пока.
Потому что если сниму — он решит, что я сдалась. Что он победил. Что можно снова надеть наушники, бросить тарелку и зачитать статью восемьдесят. А если не сниму — может, через год он уедет из дома и не вернётся. И будет рассказывать друзьям, что мать выставила ему счёт за борщ.
Вчера вечером я готовила ужин. Матвей вошёл на кухню, встал у раковины, начал мыть кастрюлю. Даша зашла следом — взяла полотенце и стала вытирать. Они стояли рядом, плечом к плечу. Он — длинный, в школьной рубашке с закатанными рукавами. Она — маленькая, в футболке с единорогом.
Матвей покосился на неё.
– Я сам справлюсь.
– Я хочу помочь, – сказала Даша.
Он ничего не ответил. Домыл кастрюлю, отдал ей. Она вытерла.
Я стояла у плиты и смотрела на них. И не знала — победа это или поражение. И чья.
Перегнула я с этим счётом? Или это единственный язык, который он понимает? Мамочки, как вы справляетесь, когда подросток решает, что вы ему должны?
Откройте для себя новое: