Гараж Петровича не был местом. Он был состоянием. Здесь воздух, густой и слоистый, как дорогой ликер, состоял из трех фракций: внизу — терпкий, землистый запах отработанного масла, в середине — озоновая свежесть от сварки и болгарки, а под самой крышей — сладковатый, почти ностальгический аромат старой кожи и дерева от разобранных салонов. Петрович, в свои пятьдесят пять, был неотъемлемой частью этого состояния. Его легкими. Его сердцем.
Он стоял над вскрытой грудной клеткой Jaguar E-Type 1968 года. Не смотрел — слушал. Пальцы, похожие на обточенные корни старого дуба, медленно скользили по блоку цилиндров, ощупывая каждый изгиб, каждый шрам. Он был не автомехаником. Он был хирургом, шаманом, исповедником. Машины говорили с ним. Эта, например, жаловалась на усталость металла, на годы простоя в сыром гараже, на чужие, неумелые руки, пытавшиеся ее «лечить».
— Потерпи, красавица, — пробормотал он, беря в руки динамометрический ключ. — Сейчас мы тебе сердце на место поставим.
В этот момент в проеме ворот появилась Инга. Как всегда, внезапно и ослепительно. В белом брючном костюме, с телефоном, прижатым к уху. Она не входила в гараж. Она врывалась в него, как рекламная пауза в середину хорошего фильма.
— Да, Артур Борисович, конечно! — щебетала она в трубку. — Эксклюзивный подход! Петрович лично будет курировать. Сделаем фотоотчет для вашего инстаграма. Да-да, до связи!
Она нажала «отбой» и одарила мужа улыбкой, от которой в глянцевых журналах начинали расти продажи.
— Петрович, это владелец того синего «Мазерати». Готов платить любые деньги. Только чтобы ты. И чтобы в соцсетях можно было выложить.
Петрович, не отрываясь от «Ягуара», поморщился.
— Инга, это не цирк. Я машины чиню, а не для инстаграма позирую.
— Милый, это бизнес! — она подошла ближе, стараясь не коснуться ничего своими белоснежными туфлями. — «Petrovich Garage» — это бренд! Люди едут не на гайки, они едут на легенду. А легенде нужно лицо.
Она была его «лицом». Десять лет назад он подобрал ее, студентку-заочницу, работавшую официанткой. Он влюбился в ее энергию, в ее хватку, в то, как она смотрела на него — с обожанием, как на божество. Она взяла на себя всю суету: клиентов, налоги, соцсети. Она создала бренд, упаковав его талант в красивую обертку. А он… он просто доверял. Он ненавидел бумаги, цифры, телефонные звонки. Он умел говорить только с металлом.
— Ладно, — буркнул он. — Делай свое лицо. Только не мешай.
— Вот поэтому я тебя и люблю! — она звонко чмокнула его в щеку, пахнущую бензином, и упорхнула обратно в свой маленький, стерильный офис у ворот.
Петрович проводил ее взглядом. Он любил ее. Наверное. Просто его любовь была похожа на его работу: основательная, глубокая, не требующая лишних слов и яркой упаковки.
Через неделю она принесла ему бумаги.
— Петрович, солнышко, подпиши вот здесь, — проворковала она, положив перед ним на верстак пухлую папку. — Это для налоговой, оптимизация. И генеральная доверенность. Чтобы я могла сама все вопросы с арендой, счетами решать, тебя не дергать. Ты же ненавидишь это.
Он, не глядя, взял ручку, испачканную мазутом, и вывел свою размашистую подпись там, где стояла ее пометка. «Петрович». Весомо, как удар молотка. Он доверял ей. Как доверял своему ключу на «17».
Еще через месяц появился Зимин. Скользкий тип с часами, стоившими как половина его «Ягуара», и маслянистой улыбкой. Инвестор. Инга представила его как «партнера, который поможет нам расшириться».
— Геннадий Петрович, — протянул руку Зимин. Петрович нехотя вытер свою о ветошь и пожал ее. Ладонь инвестора была мягкой и влажной. — Наслышан. У вас золотые руки. Но вы работаете в пещере. Этому бренду нужен дворец!
— Мне и в пещере неплохо, — ответил Петрович, возвращаясь к мотору.
Зимин с Ингой часто уединялись в ее офисе. Петрович слышал их смех, видел, как Зимин иногда слишком надолго задерживал руку на плече его жены. Но он гнал от себя дурные мысли. Он был слишком занят. Он был слишком честен, чтобы поверить в обман.
Конец наступил в понедельник.
Петрович приехал к гаражу, как обычно, к восьми. Но ворота были заперты на новую, блестящую цепь. У ворот стоял черный «Рендж Ровер» Зимина.
Петрович вышел из своей старенькой «Вольво», недоуменно глядя на замок. Может, Инга опоздала? Но она уехала на пол часа раньше него.
Дверь офиса открылась. На пороге стояли они. Инга. И Зимин. На Инге было строгое деловое платье. На лице — незнакомое, холодное выражение.
— Что за маскарад? — хрипло спросил Петрович. — Ключи потеряла?
— Нет, Геннадий Петрович, — ответил за нее Зимин, делая шаг вперед. — Ключи мы сменили. Этот объект продан.
Петрович перевел взгляд с Зимина на Ингу. Она не смотрела ему в глаза.
— Что значит «продан»? — он почувствовал, как внутри медленно нарастает холод.
— То и значит, — вмешалась Инга. Голос ее был ровным, металлическим, как у робота. — Я, как генеральный директор ООО «Petrovich Garage», приняла решение о продаже данного актива. На его месте будет построен торговый центр.
Слова падали в утреннюю тишину, как куски льда. Генеральный директор. Актив. Петрович смотрел на нее и не узнавал. Перед ним стояла чужая, хищная женщина.
— Какой… директор? — прошептал он. — Ты же…
— Ты сам все подписал, Петрович, — она впервые подняла на него глаза, и в них не было ничего, кроме стали. — Доверенность. Передачу прав. Ты же ненавидел «бумажки». Вот я и разобралась с ними.
Мир качнулся. Запах масла и металла в воздухе сменился пустотой. Он почувствовал себя так, словно из него вынули двигатель.
— А… машины? Клиентские? Мой инструмент?
— Машины мы перевезем, — лениво махнул рукой Зимин. — В наш новый центр. «Petrovich Garage 2.0». Шикарное место, не то что эта помойка. А твой ящик… Можешь забрать. Это твое личное имущество.
Ящик. Его ящик с инструментами, который он собирал тридцать лет. Ключ к ключу. Отвертка к отвертке. Продолжение его рук. Они оставляли ему его руки. Отрубленные.
— Инга… — он сделал шаг к ней. В горле стоял ком. — За что?
— Это бизнес, Петя, — сказала она. И эта форма имени, которую она не использовала уже лет пять, прозвучала как пощечина. — Ты гений, но ты застрял в прошлом веке. Ты копаешься в своем мазуте, а мир ушел вперед. Мне нужен рост. А ты — якорь.
Якорь. Он, который вытащил ее со дна.
Он больше ничего не сказал. Развернулся, подошел к двери гаража, на которой все еще висела табличка «Закрыто на обед». Прижался к ней лбом. Холодный металл. Единственное, что не предало.
Потом он молча обошел здание, сорвал с задней двери свой собственный замок, вошел в полутемный, разграбленный гараж. Его красный ящик «Hazet» стоял посреди пустоты, как сирота. Он подошел, провел по нему рукой. И с оглушительным скрежетом, который эхом отозвался в его душе, закрыл верхнюю крышку.
Он выкатил тяжелый ящик на улицу. Не посмотрев в их сторону, подкатил к своей «Вольво», с трудом закинул в багажник. Сел за руль. И уехал.
В зеркале заднего вида он видел, как Зимин обнял Ингу за плечи. И она прижалась к нему.
Он не поехал домой, в квартиру, которую она называла «нашим гнездышком». Он поехал к Семенычу, старому другу, державшему шиномонтажку на выезде из города.
Выслушав его, Семеныч только крякнул, налил два граненых стакана водки.
— Тварь, — коротко сказал он после второго. — Что делать будешь?
Петрович молчал, глядя в мутное стекло. А потом он посмотрел на свои руки. Они лежали на столе — большие, сильные, пустые. Нет. Не пустые. В них была память. Память каждого винта, каждой гайки, каждого мотора. Этого у него отнять не могли.
— Работать, — сказал он.
Через два дня он арендовал заброшенный бетонный бокс в самой дальней части промзоны. Место, куда таксисты отказывались ездить по ночам. Крыша текла, ворота держались на честном слове.
Он выкатил свой красный ящик. Открыл. Достал кусок картона. Нашел в ящике толстый черный маркер. И крупными, печатными буквами написал:
«ТОТ САМЫЙ ПЕТРОВИЧ».
Эту картонку он прибил гвоздями к ржавым воротам.
Первым приехал тот самый Артур Борисович на своем «Мазерати». Он нашел его через Семеныча.
— Петрович! Живой! — он, не боясь испачкать кашемировое пальто, обнял его. — Я уж думал, все. А в этот их… «дворец»… я сунулся. Там мальчики в белых перчатках даже не знают, с какой стороны у моей машины аккумулятор.
— Загоняй, — коротко сказал Петрович.
Слух в мире дорогих машин распространяется быстрее, чем пожар. Через неделю у ворот его бокса стояла очередь. Владельцы «Феррари», коллекционеры «Порше», реставраторы «Мустангов». Они молча жали ему руку. Они привозили ему кофе и домашние пироги. Они сидели на перевернутых ведрах в его холодном боксе, просто чтобы посмотреть, как он работает. Они ехали не на бренд. Они ехали на него.
А глянцевый «Petrovich Garage 2.0» хирел. Отзывы в интернете были полны яда. «Криворукие мастера», «испортили машину», «цены из космоса». Инга бесилась, снижала цены, запускала акции. Но дворец без короля быстро превращался в тыкву.
Прошел год.
Петрович почти закончил восстанавливать старый «Мерседес-Бенц 300 SL Gullwing». Он вкручивал последний винт, когда услышал у ворот знакомый рокот дорогого эвакуатора.
Он вышел, вытирая руки ветошью.
На платформе эвакуатора стоял редчайший Koenigsegg. Машина Зимина. Ее капот был помят, а из-под него шел тонкий сизый дымок.
Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стояли они. Зимин, с лицом цвета асфальта. И Инга. Потухшая, в дорогом, но каком-то помятом платье. Ее корона из фольги начала ржаветь.
— Здравствуй, Петрович, — выдавил из себя Зимин. — Помощь нужна.
Петрович молча обошел машину. Присвистнул.
— Кто ж ее так?
— В твоем… в том центре, — прошипела Инга, глядя в землю. — После их «диагностики» она даже не заводится.
Петрович посмотрел на нее. Не было ни злости, ни торжества. Только холодное, как сталь, спокойствие.
— Пятнадцать, — сказал он, не вынимая сигареты изо рта. — Тысяч. Евро. Просто за то, что я открою капот.
Зимин побледнел.
— Ты с ума сошел?
— Можешь везти ее обратно. К мальчикам в белых перчатках.
Зимин посмотрел на свою мертвую машину, на лицо Инги, потом достал телефон и начал кому-то звонить. Через полчаса подъехал его помощник с кейсом. Отсчитал деньги.
Петрович, не пересчитывая, сунул пачки в карман своей промасленной куртки. Подошел к машине. Открыл капот. Минуту смотрел на сложное переплетение проводов и трубок. Потом вернулся к своему ящику, взял небольшой молоток. Вернулся. Прицелился. И нанес один короткий, точный, выверенный удар по корпусу блока реле.
Двигатель с оглушительным ревом, как проснувшийся дракон, ожил.
Зимин и Инга смотрели на него с открытыми ртами. В их глазах был ужас и благоговение. Они смотрели на магию, которую пытались украсть, но которую невозможно было ни купить, ни отнять.
Петрович бросил молоток в ящик. Повернулся к Инге, которая смотрела на него так, как в самый первый день их знакомства.
— Запомни, девочка, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все. — Корону из фольги долго носить нельзя. Ржавеет.
Он развернулся и ушел обратно в свой гараж, к своему «Мерседесу». Туда, где пахло честным трудом, где металл никогда не врал, и где он был настоящим, единственным королем.
---
Друзья, если эта история зацепила — поддержите канал лайком и подпиской.
А в комментариях хочется спросить у вас: встречали ли вы в жизни «Петровичей» — мастеров, которые не умеют себя продавать, но которых всё равно ищут через сарафанное радио?
И наоборот — попадались ли вам «блистательные Инги», за красивой упаковкой которых не оказывалось ничего, кроме пустоты?