Павел смотрел на два узких бумажных прямоугольника в своей руке, словно это были осколки бесценной хрустальной вазы, которую он боялся уронить. Закрытый акустический концерт Милены Светловой.
Билеты на это элитное мероприятие не продавались — они распределялись. Чтобы их достать, ему пришлось задействовать тяжелую артиллерию: позвонить клиенту, которому он полгода назад помог решить деликатную проблему, и попросить об ответной услуге. Он потратил нешуточный капитал своего влияния, обналичив его в два клочка дорогой бумаги. Всё ради неё. Ради Кати. Ради того, чтобы увидеть на её лице тот самый чистый, незамутненный восторг, который он помнил по первым годам их отношений, когда мир казался простым и логичным, а счастье — абсолютно заслуженным.
Он вошел в квартиру, предощущая этот момент. Катя была в гостиной, с ноутбуком на коленях, отвечала на рабочие письма. Усталая складка залегла между её бровей.
— Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — У меня для тебя кое-что есть.
Она оторвала взгляд от экрана, и на её лице отразилась вежливая заинтересованность. Он протянул ей билеты.
Катя взяла их, пробежала глазами по строчкам. Уголки её губ дрогнули в улыбке, но глаза остались уставшими.
— Ого. Паша… это же… их же невозможно достать. Спасибо, милый. — Она отложила их на столик рядом с диваном. — Я как раз с Ленкой схожу, она её просто обожает.
Ленка. Её школьная подруга, громкая, уверенная в себе «бой-баба», в чьём обществе Павел всегда ощущал себя скучным статистом на чужом празднике жизни. Внутри у него что-то неприятно сжалось, но он заставил себя кивнуть.
— Отлично, — сказал он. — Развейтесь. Ты заслужила.
Он ждал. Ждал, что она скажет: «А может, ты хочешь пойти?», «Ленка поймет», «Пойдем вместе?». Хотя бы из вежливости. Но она лишь благодарно улыбнулась и вернулась к своему ноутбуку, оставив его стоять посреди комнаты со своим неуклюжим, отвергнутым подарком.
Вечер пятницы тянулся, как расплавленный асфальт. Павел сидел в своём кабинете, уставившись в экран с финансовыми отчётами, но цифры расплывались в бессмысленные узоры. Концерт начинался в восемь. Семь сорок. Он представил, как Катя сейчас стоит перед зеркалом, выбирая платье. Как подводит глаза, чуть прикусив губу от усердия. Как её лицо озаряется предвкушением праздника, адресованного не ему.
Внезапное, острое, почти болезненное желание увидеть эту радость — даже не ему предназначенную — стало нестерпимым. Он хотел быть свидетелем её счастья, пусть издалека. Быть хотя бы тенью, призраком на её вечере. Идея, поначалу показавшаяся ему жалкой и унизительной, вдруг обрела черты романтического жеста. Он не будет шпионить. Он просто встретит её после концерта. Сделает сюрприз. Отведёт в уютный бар, закажет ей любимое просекко. Может быть, тогда, после вечера чистых эмоций, она посмотрит на него по-другому? Не как на надежный тыл и поставщика стабильности, а как на мужчину, способного на спонтанный, красивый поступок.
Он быстро нашёл адрес клуба «Атриум». Прямо через дорогу, удачно подсвеченный рекламой, находился паб «Старый порт» с огромными панорамными окнами. Идеальная точка для наблюдения.
В «Старом порту» гудел улей голосов, пахло пивом, жареным мясом и сигарным дымом. Он заказал себе шотландский виски и занял стратегически выверенный столик у окна. Фасад «Атриума», черный, глянцевый, с неоновой вывеской, был как на ладони. Он посмотрел на часы. Десять вечера. Концерт должен был вот-вот закончиться. Сердце забилось чаще, как у мальчишки на первом свидании. Он нервно поправил воротник рубашки, хотя никакого свидания не было. Был лишь его дурацкий, спонтанный план.
И вот двери «Атриума» распахнулись, изрыгнув на улицу возбужденную, гудящую толпу. Люди делились впечатлениями, смеялись, вызывали такси. Павел вглядывался в лица, ища среди них знакомый силуэт. Но её не было. Прошла минута, другая. Толпа редела. Он начал беспокоиться.
И тут он увидел её.
Катя появилась не из главного входа. Она выскользнула из узкой, почти незаметной двери в глубине арки, спрятанной в тени. Служебный выход. И она была не с Ленкой.
Рядом с ней шёл Максим. «Гениальный креативщик» из её отдела, про которого она в последнее время говорила с придыханием: «Он просто видит мир иначе, Паш. У него такие идеи!» Максим был одет в модную кожаную куртку, его длинные волосы были небрежно собраны в пучок. Его рука лежала на пояснице Кати — легко, но уверенно, направляя её в сторону от основной толпы.
Павел замер. Стакан с виски застыл на полпути ко рту.
В нескольких шагах от них, в окружении двух массивных охранников, стояла сама Милена Светлова — маленькая, хрупкая, в огромных солнцезащитных очках, нелепых в ночной темноте. Катя, его Катя, что-то говорила ей, отчаянно жестикулируя. Её лицо сияло таким неподдельным, детским восторгом, какого Павел не видел уже много лет. Он знал это выражение. Когда-то оно было адресовано ему, и оно было ему дороже всего на свете. Сейчас оно принадлежало этому моменту, в котором его не было.
Певица что-то ответила, коротко улыбнулась и кивнула. И тогда Катя, срывающимся от волнения голосом, о чём-то её попросила. Милена Светлова понимающе протянула руку, ожидая телефон. Катя торопливо сунула руку в свою маленькую сумочку, достала iPhone и передала его в руки звезды.
И в этот момент Максим сделал шаг вперёд. Он встал не рядом с Катей, а сзади. Его руки легли ей на плечи, властно и уверенно. Он наклонился, его подбородок почти коснулся её волос. Они втроём — певица, Катя и Максим, обнимающий её сзади, как свою, — втиснулись в маленький объектив фронтальной камеры. Вспышка на долю секунды вырвала из темноты их лица. Три улыбки. Счастливые, искажённые широкоугольником, но от этого не менее настоящие.
Милена вернула телефон, бросила на прощание пару слов и быстро скрылась в салоне поджидавшего её чёрного внедорожника. Охранники последовали за ней. Машина бесшумно отъехала. Подъезд опустел. Остались только они двое.
Павел смотрел, не дыша. Шум толпы и гул паба словно исчезли, отгороженные толстым стеклом. Напряжение, вызванное присутствием звезды, спало, и между Катей и Максимом повисла лёгкая, интимная усталость от пережитого вместе приключения.
Катя что-то сказала, рассмеявшись, и повернулась к Максиму. Тот смотрел на неё, и на его лице была не улыбка коллеги, а что-то совсем другое. Нежное. Собственническое. Он убрал руки с её плеч, провёл ладонями по её талии, легко притянул к себе. И поцеловал.
Павел видел это в мельчайших деталях, как в замедленной съёмке. Не дружеский чмок в щёку. А быстрый, но абсолютно уверенный поцелуй в губы. Не страстный, но до ужаса привычный. Как ритуал. Как точка в конце общего вечера. «Спасибо, это было волшебно», — почти прочёл Павел по его губам.
Катя не отпрянула. Не удивилась. Она позволила. Более того, её тело едва заметно подалось вперёд, её губы ответили на прикосновение. Микро-улыбка, короткий кивок. «Да, спасибо тебе», — словно говорила она.
Затем они разошлись. Катя повернула налево, к стоянке такси. Максим — направо, и вскоре его фигура растворилась в тёмном переулке. Спектакль закончился.
Музыка в пабе внезапно обрушилась на Павла с оглушительной силой. Он отодвинул от себя нетронутый стакан. Внутри образовалась звенящая пустота. Не было ни ярости, ни острой боли. Была выжженная, безжизненная тишина. Он увидел не просто измену. Он увидел язык их отношений. Лёгкость, с которой Максим прикасался к ней. Её покорное принятие этой лёгкости. Их общий секрет, вынесенный на обозрение, но спрятанный в тёмном углу, где, как им казалось, их никто не видит.
Холодными, непослушными пальцами он достал телефон. Включил камеру, выкрутил зум на максимум. Навёл на удаляющуюся фигуру Кати. Руки дрожали, изображение плыло. Бессмысленно. Он опустил телефон. Главный кадр он уже сделал. В своей голове.
Он расплатился и вышел на улицу. Холодный февральский воздух обжёг лёгкие. Он сел в свою машину, и поехал домой, но не стал заходить. Ждал. Через двадцать минут к их дому подъехало такси. Он увидел, как из него вышла Катя. Она поправила платье, и в свете фонаря на её лице всё ещё светились остатки того восторга. От концерта. От селфи. От поцелуя.
Он подождал ещё пятнадцать минут, давая ей время раздеться и почувствовать себя в безопасности. Затем вошёл в дом.
Она была на кухне, наливала себе стакан воды, спиной к нему.
— Ну как? — спросил он, снимая пальто. Голос прозвучал ровно, почти безразлично.
Она вздрогнула и обернулась. Глаза её сияли.
— Ой, Паш, ты не представляешь! Это было… это было что-то невероятное! Милена… она такая живая, такая настоящая! И мы даже сделали с ней селфи!
— С Ленкой? — уточнил он, делая шаг вперёд, глядя ей прямо в глаза.
— Да… то есть, нет. Представляешь, у Ленки так разболелась голова, она не смогла в последний момент. Так жаль, — она затараторила, отводя взгляд к холодильнику. — Но я там случайно встретила Макса из нашего отдела, он тоже её фанат, так что… мы послушали вместе.
— Макса? Максима? — Павел подошёл ещё ближе, сокращая дистанцию. — Того, который «видит мир иначе»?
— Ну да, его. Такой вот сюрприз. Ты же не против? — она нервно улыбнулась.
— Против? А почему я должен быть против? — в его голосе прозвучало искреннее, ледяное любопытство. — Вы ведь просто друзья. Просто послушали музыку. И сделали селфи со звездой. Втроём. Он стоял сзади, обнимал тебя, так?
Она замолчала. Сияние в её глазах начало медленно гаснуть, уступая место тревожной осторожности. Она изучала его лицо, пытаясь понять, откуда ему это известно.
— Да… а ты… откуда ты знаешь?
— Я был там, — просто сказал он. — Сидел в «Старом порту». Напротив. У меня был отличный вид на служебный выход. Видел, как ты вышла. Видел селфи. И всё, что было после.
Он достал телефон, нашёл в галерее смазанный, но вполне узнаваемый снимок, который он сделал уже после, когда она садилась в такси. На фото было её счастливое, одухотворённое лицо. Он подошёл вплотную и показал ей.
— Вот это лицо, — тихо сказал он. — Я хотел увидеть его сегодня. Но не получилось.
Катя посмотрела на фото, потом на него. Цвет стремительно сходил с её щёк, оставляя серую, восковую маску. Рот приоткрылся, но звука не было. В её глазах плескался животный, немой ужас. Не стыд. Именно страх разоблачения.
— Паша… это не то, что ты думаешь… я…
— Не договаривай, — он тихо, но властно перебил её. — Пожалуйста, не надо. Не унижай ни себя, ни меня. Я видел не только селфи. Я видел, как он тебя целовал. И как ты ему отвечала. Это было не «случайно встретились». Это было свидание. На билеты, которые подарил тебе я. В моё отсутствие.
Он молча развернулся и пошёл в спальню. Открыл комод, начал методично вытаскивать свои вещи — футболки, бельё, свитера — и швырять их в большую спортивную сумку.
— Что ты делаешь? — её голос донёсся сзади, хриплый, срывающийся на плач.
— Собираю вещи.
— Куда? Ты уходишь? Из-за какой-то глупости? Паша, мы с ним просто друзья!
Он резко обернулся. В его взгляде не было ни злости, ни обиды. Только бесконечная, выжженная пустота.
— Друзья не целуют так чужих жён, Катя. И жёны не отвечают на такие поцелуи. У вас не дружба. У вас роман. Который я сегодня щедро оплатил. И который мне показали в прямом эфире, крупным планом.
Он застегнул молнию на сумке.
— Я поживу в отеле. Не звони мне. И не пиши. Потом решим как будем делить эту квартиру. А у тебя будет время подумать. Подумать о том, на что ты променяла, с такой лёгкостью разбила о каменную мостовую у «Атриума» нашу жизнь.
Он прошёл мимо неё, оцепеневшей, не прикоснувшись, словно она была предметом мебели. В прихожей накинул пальто. Уже взявшись за ручку двери, он остановился и, не оборачиваясь, сказал:
— И знаешь, что самое омерзительное во всей этой истории? Я ведь действительно хотел сделать тебе сюрприз. Ждал тебя, как идиот, с букетом в машине. Хотел пригласить на вино. Хотел увидеть твои счастливые глаза… А увидел… это.
Он вышел и плотно закрыл за собой дверь. В лифте он прислонился лбом к холодной металлической стене. Дрожь, которую он так долго и яростно сдерживал, наконец вырвалась наружу, сотрясая всё тело. Боль пришла только сейчас, когда не нужно было держать лицо. Глухая, удушающая боль в груди. И стыд. Дикий, унизительный стыд за тот момент, когда он, счастливый дурак, сидел у окна, строил планы и любовался ею издалека, а она в это время принимала поцелуй от другого.
Он сел в машину и выехал в равнодушное сияние ночного города. На пассажирском сиденье сиротливо лежали билеты на концерт — два бессмысленных, растерзанных клочка бумаги. Звук в его голове теперь был другим. Не чистая акустика живой музыки, а оглушительная, неумолчная, сводящая с ума какофония лжи. И ему предстояло научиться жить с этим новым, уродливым звуком. Одному.
---
Друзья, если этот текст отозвался — поддержите канал лайком и подпиской. Для меня ваша активность — тот самый свет в окне, ради которого хочется писать дальше.
А вам когда-нибудь приходилось видеть правду там, где ждали подвоха? Или, может, вы ловили себя на том, что «акустика лжи» звучала в вашей жизни слишком громко, чтобы её игнорировать? 👇