Поезд, пахнущий сырым железом и чужими снами, выплюнул Олега на перрон вместе с утренним туманом. Ноябрь вгрызался в легкие ледяными зубами, но Олег его почти не замечал. Внутри, где-то под ребрами, уже третий день горел маленький, теплый костерок предвкушения. Он ехал домой. На неделю раньше.
Сорок пять лет, из которых двадцать с лишним — вахты. Три месяца в царстве вечной мерзлоты, гудящих буровых и ослепляющей белизны, где каждый день похож на предыдущий. И один месяц дома, в маленьком мире, который он строил для них с Леной. Мир, у которого теперь было имя — «Солнечный берег», и почти достроенные стены.
В рюкзаке, рядом со сменной одеждой, лежала коробка с дорогим итальянским смесителем для ванной. Хромированный, тяжелый, похожий на застывшую скульптуру. Премия за досрочно сданный объект. Он представил, как Лена ахнет, как будет крутить его в руках, прикидывая, как он будет смотреться на фоне плитки, которую они выбирали вместе по видеосвязи.
— До «Солнечного берега», — бросил он таксисту, закидывая рюкзак на заднее сиденье. — Только не к главному въезду, а к третьему проезду, дом сто четырнадцать.
Таксист кивнул, и старенькая «Лада» покатилась по сонному городу. Олег смотрел на мелькающие витрины, но не видел их. Он видел свой дом. Их дом. «Коробка», как он ее называл, когда она была лишь фундаментом и каркасом. Теперь это был почти живой организм, в который он вкладывал каждый рубль, каждую мысль, каждую крупицу своей нерастраченной нежности. Он не был поэтом, не умел говорить красивых слов. Он умел строить. Для него залить фундамент было равносильно признанию в любви. Возвести крышу — обещанию защищать.
Он помнил, как они купили этот участок. Лена, смеясь, бегала по полю с ромашками, а он стоял и думал: «Вот здесь будет крыльцо. А здесь — большое окно, чтобы ей было светло». Детей у них не случилось, и этот дом стал их общим, выстраданным ребенком из дерева и бетона.
Машина свернула с асфальта на гравийку. Сердце ухнуло, как обычно, когда впереди, за рядом тонких берез, показалась его крыша — темно-вишневая, матовая. Его гордость.
— Здесь остановите, — попросил он. — Дальше пройдусь.
Он вышел, расплатился и, закинув рюкзак на плечо, пошел по дороге. Воздух был чистым, морозным. Под ногами хрустел первый ледок, схвативший ночные лужи. Вот он, его забор. Его ворота. И…
Олег остановился. У ворот стояла машина. Черный, блестящий «Мерседес»-купе. Машина была чужой, вызывающе дорогой, неуместной в этом мире строек и гравия. Может, к соседям? Но стояла она вплотную к его калитке.
Внутри что-то шевельнулось. Не тревога, нет, скорее недоумение. Он обошел машину по дуге, как дикого зверя, и толкнул калитку. В окнах гостиной горел свет. Теплый, желтый, уютный. Лена дома. Костерок под ребрами вспыхнул ярче, вытесняя холодок недоумения. Сюрприз будет что надо.
Он подошел к дому, ступая по дощатому настилу, который скрипнул под его тяжелыми ботинками. И заглянул в большое, от пола до потолка, окно. То самое, которое он проектировал, «чтобы ей было светло».
Занавесок еще не было. Гостиная была как на ладони.
И Лена была не одна.
Они сидели за столом. Не за кухонным, временным, а за большим, дубовым, который должны были привезти только на следующей неделе. На столе — свечи. Две тонкие, белые свечи в дорогих подсвечниках. Бутылка вина. Накрахмаленная белая скатерть — та самая, что лежала в шкафу «для первого Нового года в новом доме».
Напротив Лены сидел мужчина. Холеный, лет сорока, в кашемировом свитере. Олег не видел его лица, только затылок. Но он видел, как смеялась Лена. Запрокинув голову, чуть прикрыв глаза. Он не слышал звука, но знал этот смех. Так она смеялась лет пятнадцать назад, когда он неуклюже пытался читать ей стихи. Он не слышал этого смеха уже очень, очень давно.
Воздух в легких кончился. Просто перестал поступать. Олег стоял, прижавшись к холодному стеклу, и смотрел. А потом мужчина лениво протянул руку через стол, взял ее ладонь и поднес к губам. И Лена не отдернула руку. Она подалась вперед, и ее плечи расслабились.
В этот момент мир Олега, построенный из бетона, дерева и безграничного доверия, треснул. Беззвучно, как лед под огромной тяжестью.
Он увидел, как мужчина встал, обошел стол и встал у нее за спиной. Положил руки ей на плечи, чуть массируя. Жест был хозяйским, привычным. Она откинулась на спинку стула, прижимаясь затылком к его животу.
Рюкзак соскользнул с плеча Олега и с глухим стуком упал на доски. Внутри что-то тяжело звякнуло. Итальянский смеситель. Подарок.
Они вздрогнули от звука. Мужчина повернул голову к окну. Олег успел увидеть его лицо — самоуверенное, чуть скучающее. И в этот момент его как будто ударило током. Он отшатнулся от окна, развернулся и почти побежал прочь. Он не слышал скрипа досок под ногами, не чувствовал ледяного ветра. Он слышал только, как внутри него с оглушительным скрежетом рушатся несущие конструкции.
Он добежал до дороги, остановился, пытаясь вдохнуть. В груди вместо легких был ком мерзлого, колючего снега. Тот самый холод, от которого он бежал всю жизнь, настиг его здесь, в ста метрах от дома его мечты.
Он достал телефон. Пальцы не слушались, несколько раз промахнулись по экрану. Лена. Гудки. Длинные, равнодушные. Он смотрел на свой дом, на теплое пятно окна. Она нажала «отбой». Даже не стала отвечать.
Олег убрал телефон. Все. Это было все.
Он побрел по темной дороге, не зная куда. Такси уже уехало. Он просто шел, пока не вышел на освещенное шоссе. Остановил попутку.
— До города, — прохрипел он.
Всю дорогу он молчал, глядя в одну точку. Он приехал не на съемную квартиру, где они жили с Леной. Он назвал адрес старой, пустующей родительской «двушки», в которой не был лет пять.
Ключ с трудом повернулся в заржавевшем замке. Запах пыли, старости и забвения ударил в нос. Олег вошел, не включая свет. Сел на диван, накрытый пожелтевшей простыней. И остался сидеть.
Он не плакал. Не кричал. Он просто умер. Тот Олег, который три месяца назад махал Лене из окна поезда, остался там, на перроне. Здесь, в пыльной квартире, сидела его пустая, холодная оболочка.
В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же сцена: ее смех, его рука, свечи. И ложь. Сотни маленьких лживых фраз из их последних разговоров. «Устала, милый, пойду спать». «Перевела деньги за крышу, прислали счет». «Конечно, скучаю, считаю дни».
Он просидел так до утра. Когда серый рассвет просочился сквозь грязные окна, он встал. Подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Из темноты на него глядел старик с мертвыми глазами.
В нем не было злости. Не было ненависти. Только выжженная дотла пустота. И один вопрос: «За что?»
Два дня он пробыл в анабиозе. Телефон разрывался от пропущенных. Лена. Потом пришла смс: «Олежек, ты где? Я волнуюсь! Вернулся и не позвонил?»
Он усмехнулся. И эта усмешка стала первым живым чувством за двое суток.
Он встал, умылся ледяной водой. Посмотрел на свои руки. Большие, в мозолях и шрамах. Руки, которые умели создавать. Строить. Это было единственное, что у него осталось.
Он набрал ее номер.
— Олег! — ее голос был полон панического облегчения. — Господи, где ты? Я с ума схожу!
— Мне нужны ключи, — сказал он. Голос был чужим, глухим.
— Ключи? От чего? Милый, что случилось? Ты приехал?
— От дома. Я буду заканчивать работу.
На том конце провода повисла тишина. Тяжелая, вязкая.
— Олег, давай встретимся, поговорим, — зачастила она. — Ты все не так понял…
— Ключи, Лена, — повторил он, отчеканивая слово. — Положи в почтовый ящик. Сегодня.
И нажал «отбой».
Вечером он приехал к дому. Чужого «Мерседеса» не было. В почтовом ящике лежала связка ключей. Он вошел в дом. Пахло чужим парфюмом и вином. На столе стояли грязные бокалы. Он молча собрал все в пакет, вынес на улицу и бросил в мусорный бак.
А на следующее утро началась работа.
Он вернулся не один. Он пригнал фургон, забитый под завязку лучшими инструментами, которые смог найти в городе. Он снял все деньги со своего личного счета.
И он начал строить.
Но теперь он строил не гнездо. Он возводил мавзолей. Памятник своей убитой мечте.
Он работал с холодной, методичной яростью. С шести утра и до поздней ночи. Он не просто клал плитку в ванной — он вбивал ее в стену, словно замуровывая свою боль. Он не просто шлифовал паркет — он сдирал с досок воспоминания, превращая их в мелкую, безликую пыль. Он красил стены в стерильно-белый цвет, слой за слоем, погребая под ними образы ее смеха.
Эта работа стала его терапией. Физическая боль в мышцах к вечеру была спасением. Она была настоящей, честной, в отличие от той, что рвала его изнутри. Он похудел, осунулся, лицо обветрилось и стало похоже на высеченное из камня.
Соседи, которые начали потихоньку обживать поселок, смотрели на него с удивлением. Иногда кто-то подходил.
— Один справляешься, сосед? — спросил как-то мужчина, куривший у своего забора. — Жена-то где?
— Уехала, — коротко отвечал Олег, не прекращая работы.
Пару раз мимо дома медленно проезжал тот самый черный «Мерседес». Олег видел, как мужчина за рулем с недоумением смотрит на кипящую стройку. Олег не обращал внимания. Он был в своем мире, в своем чистилище из цемента и дерева.
Он позвонил Лене еще один раз.
— Деньги, которые ты брала на кухню. Где они?
— Олежек… — начала она умоляющим тоном.
— Номер счета, — перебил он. — Я жду смс.
Через час деньги были у него. Он заказал самую дорогую кухню из каталога. Идеальную. Глянцевую. Неживую.
Через два месяца дом был готов.
Он был совершенен. Безупречен. Каждая линия, каждый стык, каждый винтик — все было на своем месте. Дом с обложки журнала. Холодный, бездушный, идеальный. Как склеп.
Олег обошел его в последний раз. Провел рукой по гладкой стене. Ничего. Пустота.
Он нанял самое дорогое агентство недвижимости в городе.
— Мне нужно продать его. Быстро. И дорого.
Риелтор, молодая деловая женщина, присвистнула, когда увидела дом.
— С таким объектом проблем не будет.
В день показа он приехал заранее. Сел на крыльце, на том самом месте, где когда-то мечтал сидеть с Леной, провожая закаты.
Покупатели приезжали один за другим. Цокали языками, восхищались, торговались. Олег молчал.
А потом подъехал черный «Мерседес».
Из него вышли они. Лена и тот мужчина, которого, как Олег теперь знал, звали Вадим. Лена увидела Олега и замерла. Она была одета с иголочки, но глаза… В глазах была паника.
— Олег? — прошептала она. — Что ты делаешь?
— Продаю, — спокойно ответил он.
Она обвела дом взглядом, и в ее глазах появилось то самое восхищение, которого он ждал всю жизнь. Но теперь оно было смешано с ужасом.
— Но… он же идеален. Он… наш.
Вадим подошел к ней, взял под локоть. Посмотрел на Олега свысока.
— Мужчина решил избавиться от активов. Его право. Пойдем, посмотрим, что он тут настроил.
Они вошли внутрь. Олег остался на крыльце. Он слышал ее сдавленные «ах», когда она видела кухню, ванную, спальню. Все, как она хотела. Даже лучше.
Они вышли через полчаса. Вадим был задумчив. Лена — на грани истерики.
Она подошла к Олегу. Вадим остался стоять у машины.
— Олежа… — она перешла на имя, которым называла его в первые годы. — Прости. Я дура. Я все испортила. Но это… это можно исправить. Это же наш дом! Я… я прогоню его! Мы начнем сначала!
Она попыталась взять его за руку. Он мягко отстранился.
Он посмотрел ей в глаза. В них больше не было любви. Не было даже ненависти. Была просто усталость.
— Тебе нравится? — тихо спросил он.
— Он прекрасен! — выдохнула она.
— Хорошо. Я вложил сюда все, что у меня было. И все, чего у меня не стало.
Он поднялся. Посмотрел на нее, потом на дом, потом снова на нее.
— Покупай, если хочешь. Для меня это просто стены.
Он повернулся и пошел к калитке, где его ждал риелтор с документами.
— Ты жестокий! — крикнула она ему в спину. — Ты всегда был сухим, как сухарь!
Олег остановился, но не обернулся.
— Может быть, — сказал он пустоте. — Зато я не вор.
Он подписал документы прямо на капоте машины риелтора. Крупный задаток приятно оттягивал внутренний карман куртки.
Он уходил, не оглядываясь. Он больше не смотрел на вишневую крышу. В другом кармане лежал билет на поезд. В один конец. До маленького южного города у моря, где он никогда не был. Он не знал, что будет делать там. Может, строить лодки. А может, просто сидеть на берегу и смотреть на воду.
Впервые за много лет он не знал, что будет завтра. И впервые за много месяцев эта мысль приносила не страх, а покой. Холодный дом остался позади. Впереди было тепло. И оно больше не зависело от чужого смеха за большим окном.
Вопрос к вам, читатель:
Когда в отношениях наступает момент, после которого «склеить уже не получится» — это происходит в момент предательства? Или гораздо раньше — в тысяче мелких «потом», несказанных «люблю» и вечеров, проведённых порознь под одной крышей?
Где та грань, за которой дом перестаёт быть крепостью и становится просто холодными стенами?
Поделитесь в комментариях. Здесь не бывает «неправильных» ответов — только честные.
Не забудьте поставить лайк, если история тронула — для автора это важно. И подпишитесь, чтобы не пропустить следующую встречу. Впереди ещё много историй, которые ждут своего часа.