— Ты куда это полезла?! — голос Нины Петровны ударил с порога так, что Лида едва не выронила стакан. — Я тебя сюда не звала!
Лида стояла у кухонной полки и просто переставляла тарелки — большие вниз, маленькие наверх. Логика, казалось бы, очевидная. Но свекровь смотрела на неё так, будто застала невестку за кражей фамильного серебра.
— Нина Петровна, я просто хотела помочь, тут неудобно же — тяжёлые наверху лежат...
— Неудобно ей! — Нина Петровна прошла на кухню широким шагом, задев плечом дверной косяк, и встала прямо перед Лидой. Ростом она была невысокая, плотная, с короткими крашеными волосами цвета мокрого асфальта и вечно поджатыми губами. — Двадцать лет так стоит — и ничего! А ты пришла и уже порядки наводишь?
Лида отставила тарелку и опустила руки. Спорить не хотелось. Точнее — не получалось. Нина Петровна умела так заполнять собой пространство, что любое возражение казалось заранее бессмысленным.
Богдан появился в дверях через минуту — с телефоном в руке, с рассеянным видом человека, которого оторвали от чего-то важного. Посмотрел на мать, потом на жену.
— Что опять?
— Ничего, — сказала Лида.
— Ничего! — передразнила Нина Петровна. — Хозяйкой себя тут представила! Деловая тут нашлась! Порядки наводить надумала!
Богдан вздохнул — так, как вздыхают люди, которые слышат одно и то же уже очень давно.
Они переехали сюда три недели назад — временно, пока в их квартире шёл ремонт. Три недели — это немного. Лида повторяла себе это каждое утро, стоя под душем в ванной, где пахло чужим мылом и старой резиновой занавеской. Три недели. Можно потерпеть.
Но что-то в этот вечер пошло не так.
Нина Петровна ушла к себе, хлопнув дверью так, что с полки слетел маленький керамический котик — сувенир из Анталии, привезённый лет десять назад. Лида подняла его с пола. Ухо отломилось.
Богдан сел за стол и уставился в экран.
— Может, поговоришь с ней? — тихо спросила Лида.
— О чём? — не поднимая глаз.
— О том, что я не враг.
Богдан положил телефон и наконец посмотрел на жену. У него было хорошее лицо — открытое, немного уставшее, с ранними морщинами у глаз. Лида любила это лицо. Только последнее время оно как-то всё время смотрело мимо.
— Лид, ну ты же знаешь маму...
— Знаю, — сказала она. — Именно поэтому и прошу.
Разговор не получился. Они легли молча, спиной друг к другу, и Лида долго лежала в темноте, слушая, как за стеной Нина Петровна разговаривает с кем-то по телефону — вполголоса, но отчётливо.
— ...Инна, я тебе говорю, она здесь командовать начала. Уже шкафы трогает...
Инна — это сестра Богдана. Младшая, незамужняя, живущая в соседнем районе и заходящая сюда регулярно — с пакетами из супермаркета и с видом человека, у которого есть мнение по любому поводу.
Лида закрыла глаза.
Утро началось со звонка в дверь.
Инна пришла в половине десятого — в новой куртке, с бумажным стаканом кофе в руке и с улыбкой, которая никогда не добиралась до глаз. Она чмокнула мать в щёку, кивнула брату и посмотрела на Лиду секунды три — молча, как смотрят на мебель, которую собираются переставить.
— Привет, — сказала Лида.
— Привет, — ответила Инна и прошла на кухню.
Они с матерью устроились за столом и начали разговаривать — негромко, уютно, как будто Лиды в квартире не было вовсе. Богдан уехал на работу в восемь, предупредив, что вернётся поздно. «Объект сдаём», — сказал он, накидывая куртку. Он работал прорабом, и «объект сдаём» означало, что до вечера его нет.
Лида пила кофе в комнате, сидя на краю кровати и читая что-то в телефоне. Голоса с кухни долетали отдельными фразами.
— ...она думает, что тут ненадолго, — говорила Нина Петровна. — А я не уверена.
— Почему? — это Инна.
— Потому что ремонт у них там... Я узнавала. Богдан говорил — ещё месяца три.
Пауза.
— Три месяца, мам. Это много.
— Вот именно.
Лида отложила телефон. Три месяца. Богдан говорил «месяц, максимум полтора». Значит, он что-то знал и не сказал.
Это было обиднее, чем всё остальное.
Днём она вышла — просто чтобы выйти. Прошлась по улице, купила в кулинарии что-то к чаю, зашла в аптеку. Город жил своей жизнью — машины, люди, витрины, чей-то смех из открытого окна кафе. Лида шла и думала о том, что три месяца назад у неё была своя квартира, своя кухня, свои тарелки на своих полках.
Потом позвонила тётя Галя — мамина сестра, единственный человек в этом городе, с которым Лида могла говорить по-настоящему.
— Ну как ты там? — спросила тётя Галя своим низким, чуть хрипловатым голосом.
— Нормально, — соврала Лида.
— Это значит — плохо.
— Это значит — справляюсь.
— Приедь, — сказала тётя Галя. — У меня сегодня Сашка забрал детей на весь день, тишина в доме. Посидим.
Лида посмотрела на часы. До вечера было ещё далеко.
— Еду, — сказала она.
Тётя Галя жила в старом районе, в пятиэтажке с лифтом, который работал через раз. Сегодня не работал. Лида поднялась пешком на четвёртый, позвонила в дверь и услышала за ней знакомые шаги — быстрые, чуть шаркающие.
Тётя Галя открыла в домашнем халате и с телефоном в руке. Ей было пятьдесят восемь, она была широкоплечей, громкой, с прямыми седеющими волосами и с манерой говорить всё без обиняков — качество, которое Лида в детстве не понимала, а сейчас ценила больше всего.
— Заходи. Чайник уже ставлю.
Они сидели на кухне, и Лида рассказывала — не всё сразу, по кускам, как оно обычно и бывает. Про тарелки, про Инну, про ночной разговор за стеной. Тётя Галя слушала, не перебивала, только иногда поднимала брови.
— Три месяца, говоришь, — повторила она, когда Лида замолчала.
— Похоже на то.
— А Богдан?
— Богдан говорит «ты знаешь маму».
Тётя Галя помолчала. Потом сказала:
— Лидочка, я тебе кое-что скажу. Но ты сядь нормально, не на краешке.
Лида непроизвольно пересела.
— Я на прошлой неделе видела Нину Петровну, — начала тётя Галя. — Случайно, у нотариуса. Она выходила, я заходила. И знаешь — она там была не одна.
— С кем?
Тётя Галя сложила руки на столе.
— С Инной. И с каким-то мужчиной, которого я не знаю. Молодой такой, лет тридцать пять, в хорошем пальто. Они что-то подписывали.
Лида смотрела на неё.
— У нотариуса?
— У нотариуса.
Это могло быть что угодно — доверенность, наследство, переоформление страховки. Но что-то в тоне тёти Гали говорило, что она думает о чём-то конкретном.
— Ты думаешь...
— Я ничего не думаю, — сказала тётя Галя. — Я просто говорю, что видела. А ты уже сама решай — интересно тебе это или нет.
За окном начинало смеркаться. Богдан должен был вернуться через два часа. Лида сидела с чашкой в руках и понимала, что вопрос, который только что появился у неё в голове, просто так уже не исчезнет.
Что они подписывали?
И почему Богдан ни разу не упомянул об этом?
Домой Лида вернулась, когда за окнами уже окончательно стемнело. В квартире горел свет в коридоре — Богдан был дома. Она сняла куртку, повесила на крючок и прошла на кухню.
Он стоял у плиты и разогревал что-то в сковороде. Обернулся.
— Где была?
— У тёти Гали.
— А, — сказал он и снова повернулся к плите.
Лида смотрела на его спину. Широкие плечи, клетчатая рубашка, чуть сутулится — всегда сутулился, сколько она его знала. Восемь лет вместе. Казалось бы, человека знаешь как себя. А потом оказывается — не совсем.
— Богдан, — сказала она, — почему ты мне не сказал, что ремонт затянется на три месяца?
Он не сразу ответил. Помешал что-то в сковороде, убавил огонь.
— Кто тебе сказал?
— Не важно.
— Мама, — констатировал он без вопросительной интонации.
— Я сама услышала. Случайно.
Богдан поставил сковороду и обернулся. Выглядел он устало — по-настоящему, не как человек, который ищет повод уйти от разговора, а как человек, у которого и правда был тяжёлый день.
— Лид, я не хотел тебя расстраивать. Думал, разберёмся.
— Разберёмся — это как?
— Ну... найдём вариант.
— Какой вариант, Богдан? Снять что-нибудь на это время?
Он замолчал. И вот это молчание было красноречивее любых слов.
Нина Петровна за ужином была подчёркнуто тихой — что в каком-то смысле было хуже, чем когда она кричала. Молчаливая Нина Петровна означала, что она что-то обдумывает. Она медленно накладывала себе еду на тарелку, двигала солонку, смотрела в стол. Инна в этот раз не осталась — уехала ещё до прихода Лиды, оставив на холодильнике стикер с каким-то списком, написанным её острым, летящим почерком.
Лида украдкой прочитала. Продукты. Обычный список продуктов. Но стикер был приклеен так, будто это было объявление.
После ужина Нина Петровна ушла к себе, а Богдан сел смотреть что-то в ноутбуке. Лида вымыла посуду — медленно, думая о своём. Тёплая вода, запах средства для мытья, тихое бульканье слива. Она мыла чужие тарелки на чужой кухне и думала о нотариусе.
Утром, когда Богдан уехал, она решилась.
Тётя Галя взяла трубку после второго гудка.
— Этот мужчина у нотариуса, — сказала Лида без предисловий, — ты его раньше не видела?
— Нет. Но Нина Петровна с ним разговаривала как со своим. Не как с чужим человеком.
— Ты могла бы его описать?
Тётя Галя помолчала секунду.
— Высокий. Тёмные волосы, короткие. Пальто серое, хорошее. На руке часы — не дешёвые, я разбираюсь. Лет тридцать пять, может, чуть больше. Лицо... обычное. Приятное. Но глаза — знаешь, такие, которые всё замечают и ничего не показывают.
— Имя не слышала?
— Нет. Они выходили, я заходила. Столкнулись в дверях буквально.
Лида поблагодарила тётю Галю и положила трубку. Встала у окна. Во дворе дворник сгребал снег в аккуратные серые кучи вдоль бордюра. Мирная такая картина. Обычная жизнь.
Она взяла куртку и поехала.
Нотариальная контора находилась в центре — Лида нашла её через карту, просто введя адрес района, который описала тётя Галя. Контор там оказалось три, но только одна была достаточно солидной, чтобы туда приходили в хорошем пальто и с хорошими часами.
Заходить внутрь и спрашивать что-то Лида, конечно, не собиралась. Она просто постояла напротив — в кафе через дорогу, у окна, с капучино, который оказался на удивление хорошим. Просто собраться с мыслями. Просто понять, что она вообще ищет.
Телефон завибрировал. Инна.
Лида смотрела на экран, пока не погас. Потом Инна написала сообщение: «Ты дома? Мне нужно кое-что забрать».
Лида написала: «Нет, вернусь вечером».
Ответа не последовало.
Странно. Инна всегда отвечала — быстро, с интонацией. А тут — тишина. Лида убрала телефон и допила кофе.
Богдан позвонил около трёх.
— Лид, ты где?
— В городе. Гуляю.
— Слушай... — он помедлил, — ты вечером освободишься? Надо поговорить. Нормально поговорить, не дома.
— Что-то случилось?
— Да нет... просто давно не разговаривали нормально. Встретимся в той пиццерии, где мы в прошлом году отмечали? На Садовой?
Они не были там с прошлого ноября. Богдан помнил. Это было что-то.
— В семь? — спросила Лида.
— В семь.
Пиццерия была маленькая, с кирпичными стенами и светом чуть теплее, чем нужно — так, что все лица казались мягче. Богдан уже сидел, когда Лида пришла. Перед ним стояла вода, меню было раскрыто, но явно не читалось.
Она села напротив.
— Ну?
Он потёр лицо рукой — жест, который означал, что разговор будет непростой.
— Мама хочет переписать квартиру, — сказал он.
Лида не сразу поняла. Потом поняла.
— На кого?
— На Инну.
Секунда. Две.
— Она уже это делает или только собирается?
— Уже начала. Документы готовят.
Вот оно. Нотариус, мужчина с часами, Инна с её постоянными визитами и стикерами на холодильнике. Всё вдруг сложилось в одну простую и неприятную картину.
— А ты? — спросила Лида. — Ты знал?
— Узнал недавно. Случайно. Мама обмолвилась, думала, я уже в курсе.
— И молчал.
— Я не знал, как сказать.
Лида смотрела на него. За соседним столиком смеялась какая-то пара — громко, легко, как будто у них всё хорошо и никаких нотариусов в их жизни нет.
— Богдан, — сказала она, — ты понимаешь, что это значит? Если квартира переходит к Инне — мы там что, арендаторы? Ждём, пока она решит, что делать?
— Мама говорит, что это просто юридическая формальность. Что ничего не изменится.
— Мама говорит, — повторила Лида тихо.
Он не ответил. Смотрел в стол, и Лида вдруг увидела в нём что-то, чего раньше не замечала — или не хотела замечать. Он боялся. Не её, не разговора — он боялся матери. Всегда боялся. И всегда выбирал вот это — промолчать, подождать, разберёмся.
— А что было в самом начале? — спросила она. — Когда она сказала «завтра чтобы духу твоего здесь не было»? Ты же слышал. Ты стоял в дверях.
Богдан поднял глаза.
— Слышал.
— И?
— Я думал, она остынет.
Лида кивнула. Медленно, как человек, который наконец получил ответ на вопрос, который давно не решался задать.
— Богдан, — сказала она, — если ты и дальше будешь ждать, пока она остынет, мы с тобой так и будем жить на её кухне. На её условиях. По её правилам. Это то, чего ты хочешь?
Он молчал долго. За окном проехал трамвай — с характерным металлическим звуком, от которого чуть дребезжат стёкла.
— Нет, — сказал он наконец.
— Тогда нам нужно что-то решить. Прямо сейчас.
Они вернулись поздно — около десяти. В квартире горел свет везде, что уже само по себе было нехорошим знаком. Нина Петровна никогда не жгла электричество просто так — это был её принцип, почти физиологический.
Дверь открылась раньше, чем Богдан достал ключи.
Нина Петровна стояла в коридоре в халате и тапочках, с видом человека, который давно готовился к этому разговору и теперь намерен его провести до конца.
— Явились, — сказала она.
— Мама, добрый вечер, — произнёс Богдан ровно.
— Какой добрый. — Она отступила на шаг, пропуская их внутрь, но не уходила. — Я весь вечер звонила тебе. Ты не брал.
— Я был занят. Мы с Лидой разговаривали.
— Разговаривали они. — Нина Петровна повторила это слово с таким выражением, будто оно означало что-то постыдное. — А я тут сижу, не знаю, живые ли вы.
Лида повесила куртку и прошла в комнату. Садиться не стала — просто встала у окна и смотрела на улицу. Внизу горели фонари, по тротуару шёл мужчина с собакой. Обычный вечер. Обычная жизнь где-то там, за стеклом.
Голоса с коридора доносились отчётливо.
— Мама, мы поговорили о квартире.
Пауза. Короткая, но плотная.
— О какой квартире? — спросила Нина Петровна, и в голосе её появилась новая нота — острая, настороженная.
— О нашей. О том, что ты переписываешь её на Инну.
Что произошло дальше, Лида потом восстанавливала по частям — как восстанавливают события после аварии, когда всё случилось быстро и слишком громко.
Нина Петровна вошла в комнату сама. Остановилась посреди неё, маленькая и страшно прямая, и посмотрела на Лиду так, будто именно она была источником всех бед.
— Это ты ему наговорила.
— Я ничего не наговаривала, — сказала Лида спокойно. — Богдан сам мне рассказал.
— Богдан, — повторила Нина Петровна, не оборачиваясь к сыну, — ты понимаешь, что она тебя против матери настраивает? Ты это видишь?
— Мама, никто меня не настраивает.
— Я прожила в этой квартире тридцать лет! — Голос поднялся резко, без разгона, как будто внутри что-то перещёлкнуло. — Тридцать лет! Это мой дом! И я имею право делать с ним что хочу!
— Никто не спорит, — сказал Богдан.
— Я сплю и вижу, как вы меня отсюда выставите, как я немощной стану! — Она наконец обернулась к нему, и в глазах её было что-то настоящее — не злость, а страх. Старый, давний страх, который она, видимо, носила в себе давно. — Думаешь, я не понимаю, зачем она здесь? Зачем они вообще сюда переехали?
— Мама, у нас ремонт. Мы объясняли.
— Ремонт! — Она почти засмеялась. — Ремонт, который три месяца длится! А потом что? Потом ещё три? А потом она тут пропишется и привет?
Лида слушала это и думала — вот оно. Вот откуда всё. Не злость, не характер, не привычка командовать. Страх. Старая женщина боялась остаться без угла, без власти, без места, которое только её. И вместо того чтобы сказать об этом прямо, она годами выстраивала вокруг себя стены — криком, контролем, Инной с её стикерами и визитами.
Это не делало происходящее легче. Но объясняло.
Инна появилась в половине одиннадцатого — позвонила в дверь и вошла со своим обычным видом человека, которого ждали. Богдан открыл, и она сразу прошла на кухню, где к тому моменту сидела Нина Петровна с валерьянкой и с видом пострадавшей стороны.
— Мам, ну что случилось? — Инна говорила негромко, почти ласково, но Лида, стоявшая в дверях, видела её лицо. Оно было собранным. Деловым. Так выглядит человек, которого не застали врасплох.
— Они узнали про квартиру, — сказала Нина Петровна.
Инна подняла глаза — сначала на мать, потом на Богдана, потом на Лиду. И в этом взгляде что-то мелькнуло — быстро, почти незаметно. Не вина. Расчёт.
— Богдан, — сказала она, — это не то, что ты думаешь.
— Объясни тогда.
— Это временная мера. Мама боится — ты же понимаешь, она одна, возраст, мало ли что. Просто чтобы документы были в порядке.
— В порядке для кого?
Инна вздохнула с видом человека, которому приходится объяснять очевидное.
— Для семьи. Чтобы в случае чего не было проблем.
— В случае чего? — переспросил Богдан. — Мама жива, здорова, слава богу. Какие проблемы?
— Богдан, ты не юрист, ты просто не понимаешь, как это работает.
— Зато я понимаю, что меня в это не включили, — сказал он ровно. — Ни мама, ни ты. Я должен был узнать случайно?
Нина Петровна поставила стакан на стол.
— Хватит, — сказала она вдруг. Тихо, но так, что все замолчали. — Хватит. Я вам скажу прямо. Я хочу, чтобы квартира была за Инной, потому что Инна — это моё. Она рядом, она всегда была рядом. А ты, Богдан, женился и ушёл. Это твоё право. Но и это — моё право.
Пауза.
— А вас обоих, — она посмотрела на Лиду и на Богдана, — я прошу съехать. Завтра. Мне в моём доме нужен покой. Я имею право на покой.
На этот раз это было сказано не криком. Спокойно, почти устало. И именно поэтому звучало окончательно.
Лида позвонила тёте Гале в полночь. Та сняла трубку сразу — будто ждала.
— Нас попросили съехать.
— Когда?
— Завтра.
— Хорошо, — сказала тётя Галя без паузы. — Приедете ко мне. У меня комната свободная, Сашка забрал свои вещи ещё в октябре. Поживёте, пока не решится.
Лида закрыла глаза и почувствовала, как что-то внутри чуть отпускает.
— Тётя Галя...
— Не благодари. Просто собирайтесь нормально, не в панике. И Богдану скажи — пусть с матерью поговорит. Не сегодня, потом. Когда все остынут.
Богдан молча собирал сумку. Лида складывала свои вещи аккуратно, как умела — всё на место, ничего лишнего. За стеной Нина Петровна и Инна разговаривали вполголоса. Иногда смолкали. Потом снова.
Уже у двери Богдан остановился и обернулся в сторону кухни. Постоял секунду.
— Мама, — сказал он, — я тебя люблю. Но это неправильно.
Нина Петровна не вышла. Инна не вышла.
Они закрыли дверь и спустились вниз.
На улице было холодно и тихо. Богдан нёс большую сумку, Лида — две поменьше. Они шли к машине, и он вдруг взял её за руку — просто так, без слов.
Лида не убрала руку.
— Куда едем? — спросил он.
— К тёте Гале. Она ждёт.
Он кивнул. Завёл машину, и они выехали со двора — мимо фонарей, мимо дворника с лопатой, мимо всего этого привычного и чужого одновременно.
Лида смотрела в окно и думала, что квартира с ремонтом никуда не делась. Что три месяца — это не вся жизнь. Что Инна и Нина Петровна сделали свой выбор, и это их право. А у неё и Богдана — свой выбор и своя дорога.
Только теперь — без чужих правил и чужих полок.
И это, как ни странно, было похоже на облегчение.
Тётя Галя открыла дверь раньше, чем они успели позвонить — видимо, смотрела в окно. Молча забрала у Лиды сумки, кивнула Богдану и пошла на кухню ставить чайник. Никаких лишних слов, никакого «я же говорила». Просто чайник, просто свет на кухне, просто кто-то, кто ждал.
Богдан сел за стол и долго смотрел в одну точку. Потом сказал — тихо, ни к кому конкретно:
— Я не думал, что так выйдет.
— Никто не думал, — ответила тётя Галя, разливая чай.
Лида сидела рядом с мужем и чувствовала, как уходит напряжение последних недель — медленно, как уходит тепло из комнаты, только наоборот. Не холод, а тепло возвращалось. Живое, негромкое.
Через два дня Богдан поехал к матери один. Лида не просила его об этом — он сам решил. Вернулся через два часа, молчаливый, но без той тяжести, которая последнее время не отпускала.
— Поговорили, — сказал он коротко.
— Как она?
— Устала. Старая она, Лид. Просто очень устала и очень боится.
Лида кивнула. Она понимала это. Злость давно ушла — осталось только что-то похожее на усталое сочувствие.
С Инной разговора не получилось — та не позвонила и не написала. Может, потом. А может, и нет. Некоторые узлы не развязываются, их просто оставляют в покое.
Ремонт в их квартире закончился через два с половиной месяца. В день, когда они привезли последние коробки и расставили всё по местам — свои тарелки на своих полках, свои книги на своих полках — Богдан обнял Лиду прямо посреди пустой ещё комнаты.
— Слушай, — сказал он, — прости меня. За то, что молчал.
— Уже простила, — ответила она. — Давно.
За окном шумел город. Свой, привычный, никуда не девшийся. И это было хорошо.