Дверь не закрывалась давно.
Я дёргала ручку на себя, потом толкала плечом – и только тогда замок щёлкал. Каждый вечер. Каждое утро. Восемь лет как одна – с тех пор как Вити не стало – и привыкла ко всему. К гудящим батареям, к подтекающему бачку, к тому, что лампочку в коридоре меняю сама, стоя на табуретке и держась за стену. Трёхкомнатная квартира в пятиэтажке на Ленина, второй этаж. Раньше здесь было тесно – Костя, Лена, Витя, уроки на кухне, велосипед в прихожей. А теперь я одна бродила по комнатам, и шаги гулко отскакивали от стен.
Костя жил в Томске. Лена – в Новосибирске. Звонили по воскресеньям, спрашивали «как дела, мам?», и я отвечала «всё хорошо», потому что они молодые, у них своя жизнь. Не стану же я говорить двадцатишестилетнему сыну: приезжай, у меня стиральная машина потекла.
А она потекла.
Утром я загрузила бельё, нажала кнопку – и через двадцать минут вода поползла из-под корпуса. Я выключила машину, вытерла пол и села на край ванны. Машине двенадцать лет. Витя выбирал, он разбирался. А я не разбираюсь ни в чём, кроме русского языка и арифметики за третий класс.
Позвонила Лене – не потому что она могла помочь, а потому что больше некому было рассказать.
– Мам, вызови мастера, – сказала Лена. – На «Авито» полно объявлений. Только отзывы читай.
Я нашла объявление вечером. Без фотографии, без рекламы. Просто строчка: «Ремонт стиральных машин. Выезд. Гарантия». И номер телефона. Почему-то именно эта строчка – без восклицательных знаков, без слова «срочно» – показалась мне надёжной.
Я набрала номер. Голос ответил глуховатый, ровный. Не громкий и не тихий – такой, к которому нужно чуть прислушаться.
– Добрый вечер. Стиральная машина течёт. Можете посмотреть?
– Завтра в десять подойдёт?
– Подойдёт.
Он пришёл ровно в десять. Я открыла дверь – и первое, что он сделал, это разулся. Аккуратно поставил ботинки у стены, носками к двери. Потом выпрямился и сказал:
– Геннадий. Где руки помыть?
Я показала ванную. Он прошёл мимо полки в коридоре – там стояла фотография Вити в рамке, но он не задержал взгляда. Серо-синяя куртка, выстиранная до бледности, но отглаженная так, что складки на рукавах шли ровно. Невысокий, плотный. Лицо спокойное. Из тех, что не запомнишь в очереди, а потом ловишь себя на мысли – а какие у него были глаза?
Он вымыл руки, вытер их о своё полотенце – маленькое, серое, принёс с собой – и присел перед машиной. Открыл чемоданчик с инструментами.
И замолчал.
Не в том смысле, что перестал говорить – он и не начинал. Просто работал. Без лишних движений, без звука – только инструмент по металлу. Я стояла в дверях ванной, не зная, уйти или остаться. Ушла на кухню. Поставила чайник. Достала две чашки. Потом подумала – может, это лишнее, он же мастер, а не гость – и убрала одну.
Через час он появился на кухне. Руки вымыты. Инструменты собраны.
– Готово. Прокладка сливного шланга. Заменил. Поработает ещё.
– Сколько я вам должна?
Он назвал сумму. Ровно ту, что была в объявлении. Ни рублём больше.
Я протянула деньги. Он взял, кивнул.
– Чаю? – вырвалось у меня.
– Спасибо. Не надо.
И ушёл. Обулся – и ушёл. Тихо, как пришёл.
А я стояла в прихожей и слушала, как его шаги затихают на лестнице. Пришёл – починил – ушёл. Ни слова лишнего. И ни одной причины вспоминать о нём через час.
Но я вспомнила.
Вечером, загружая бельё, я заметила на боковой стенке машины маленький кружок. Белый, с ноготь мизинца. На нём – чёрным маркером – сегодняшнее число. Я потрогала его пальцем. Гладкий. Приклеен ровно.
Я не поняла, зачем это. Но почему-то не стала отклеивать.
***
Через три дня машина потекла снова.
Я открыла ванную утром – лужа. Та же самая. Из-под корпуса, справа. Я вытерла пол, постояла, посмотрела на белый кружок с датой. И набрала его номер.
– Геннадий, это Нина Васильевна. Вы у меня стиральную машину чинили. На Ленина. Она опять потекла.
Пауза. Короткая.
– Сегодня в пять смогу. Подойдёт?
– Подойдёт.
Он пришёл в пять. Разулся. Ботинки – у стены, носками к двери. Но руки помыть не спросил – сам прошёл в ванную. Уже знал, где.
И мне от этого стало как-то теплее, что ли. Глупость, конечно. Но человек запомнил, где у меня ванная – и от этого моя квартира стала на одного знающего больше.
Он работал сорок минут. Я сидела на кухне, проверяла тетради. За стеной – тихое позвякивание инструментов. И я поймала себя на том, что мне спокойно. Что звук чужой работы в моей квартире – это не тревожно. Это почти уютно.
Он вышел. Вытирал руки о своё серое полотенце. Лицо то же – спокойное, немного усталое.
– Износ клапана. Подтянул, но он старый. Если потечёт ещё раз – менять надо. Не клапан. Машину. Двенадцать лет – это много.
– Сколько я должна?
– Гарантия, – сказал он. – Неделя. Бесплатно. Если за неделю потечёт – значит, менять. Я помогу выбрать.
Я достала кошелёк.
– Нет, – он покачал головой. – Гарантия.
И пошёл в прихожую. Обулся. Уже у двери остановился. Я видела, как его рука легла на дверную ручку – и чуть задержалась. Он покачал ручку вправо-влево. Секунду. Потом вышел.
Дверь закрылась.
А я снова осталась в прихожей. И думала: «Гарантия – неделя. А потом?»
Потом – всё. Потом он просто мастер, который однажды чинил мне машину. И у меня нет причин набирать его номер.
Вечером я загрузила бельё. Машина отработала цикл. Не потекла. На боковой стенке – два белых кружка. На первом – число его первого визита. На втором – сегодняшнее. Два визита. Две даты.
Я провела пальцем по второму кружку. Подписал. Как будто моя старая машина – это что-то, за чем стоит следить. Как будто она кому-то не всё равно.
Неделя потянулась. Машина работала. Ничего не ломалось. Я ходила в школу, варила суп, которого хватало на три дня. По вечерам в квартире было слишком тихо. Позвонил Костя. «Как дела, мам?» – «Всё хорошо».
А на четвёртый день я заметила, что смотрю на телефон. Его номер так и остался в списке вызовов. «Геннадий мастер».
Я убрала телефон. Потом достала. Потом снова убрала.
А потом я проснулась и поняла: неделя заканчивается. Скоро – всё. Гарантия истечёт. И у меня не будет повода.
Повода для чего? Утром, чистя зубы, я смотрела на своё отражение в зеркале. Ближе к пятидесяти. Левое плечо выше правого – двадцать пять лет ношу стопку тетрадей на одном боку. Пальцы припухшие в суставах – мел и красные чернила. И кого я обманываю?
Мне не нужен мастер. Мне нужно, чтобы кто-то пришёл. Разулся в прихожей. Помыл руки. И побыл в моей квартире хотя бы час.
***
Я позвонила в тот же день, после обеда. Набрала номер, не репетируя. Если начну думать – не позвоню.
Гудок. Второй.
– Слушаю.
– Геннадий, это Нина Васильевна. С Ленина.
– Да, помню.
Пауза. Мне нужно было что-то сказать – что-то конкретное, какую-нибудь поломку, неисправность, причину для вызова.
– У меня кран капает. На кухне. Можете посмотреть?
Тишина. Коротко, может, секунду. Но я успела вспотеть.
– В шесть смогу.
– Хорошо. Спасибо.
Я повесила трубку и подошла к крану. Открыла. Закрыла. Он не капал. Ни одной капли.
Я села за кухонный стол и уткнулась лбом в ладони. Что я делаю? Зову чужого мужчину смотреть кран, который не капает. Мне сорок восемь лет. Я учительница начальных классов. У меня дочь и сын. Что я ему скажу, когда он проверит кран и увидит, что всё в порядке?
Но не перезвонить же. Не отменить. Это ещё хуже.
Я сходила в магазин. Купила печенье. Не то дешёвое, из пачки, которое покупала себе, а другое – в жестяной коробке, с орехами. Зачем? Он же откажется от чая. Он всегда отказывается.
Потом я вымыла пол в прихожей. Протёрла зеркало. Убрала тапочки, которые стояли криво. Это уже не было про ремонт.
Без пяти шесть я услышала звонок. Открыла. Он стоял на площадке. Те же серо-синие брюки, та же куртка. Чемоданчик в руке.
– Здравствуйте.
– Проходите.
Он вошёл. Разулся. Ботинки – у стены, носками к двери. Не спросил, где руки помыть – просто пошёл в ванную. А я смотрела из коридора, как он проходит мимо стиральной машины, мимо двух белых кружков на её стенке, мимо фотографии Вити в рамке на полке – и ничего не спрашивает. Идёт. Как будто уже знает эту квартиру.
Он вымыл руки и прошёл на кухню. Я – следом.
– Какой кран?
– Этот, – я показала. – Капает. Иногда.
Он подошёл. Открыл воду. Закрыл. Подождал. Открыл снова. Закрыл. Наклонился, посмотрел под раковину. Провёл пальцем по трубе. Сухо.
Я замерла у холодильника и чувствовала, как краснею. От шеи вверх – горячо. Как в школе, когда вызывают к доске и не знаешь ответа.
Он достал из чемоданчика ключ, подтянул кран-буксу – коротко, привычно, одним движением. Выпрямился. Посмотрел на меня. На кран. Снова на меня.
И не сказал: «Кран в порядке». Не сказал: «Зачем вызывали?» Не сказал ничего из того, чего я боялась.
Он помедлил. И негромко – тем самым глуховатым голосом – сказал:
– Я рад, что вы позвонили. Даже если кран не капает.
Я молчала. Не могла ни слова. Прислонилась к холодильнику, и руки повисли, и пальцы сами вцепились в край фартука.
– Мне сегодня пятьдесят, – сказал он. – И вы первая, кто позвонил.
Я посмотрела на него. Он стоял у раковины, чемоданчик у ног, руки вдоль тела. Не улыбался. Не жаловался. Сказал – как факт. Как инженер читает цифры с прибора.
Пятьдесят лет. Круглая дата. И за целый день – ни одного звонка. Кроме женщины с выдуманным краном.
– Жена ушла. – Он не смотрел на меня, и я не просила его рассказывать, но он уже говорил. – Когда завод закрыл наш отдел, она ушла. Пять лет назад. Я стал чинить машинки. Стиральные. Посудомоечные. То, что умею. Руками.
Он опустил взгляд на свои руки. Крупные, с короткими ногтями.
– Я хорошо чиню. – Он сжал пальцы в кулак и разжал. – Технику – хорошо. А больше, наверное, ничего не умею.
Я выдохнула. И сказала то, что не планировала:
– Чаю?
Он помолчал. И в первый раз за три визита ответил:
– Можно.
Я поставила чайник. Достала коробку с печеньем – ту самую, в жестяной банке. Две чашки. Сахарницу. Он сел за стол – осторожно, на краешек, точно гость, которого пустили погреться.
Мы пили чай. Молча. Он ел печенье – аккуратно, над блюдцем, чтобы крошки не падали на стол. А я смотрела на него и думала: вот мужчина сидит у меня на кухне. Впервые за восемь лет. И он не ремонтирует. Не чинит. Пьёт чай.
– Нина Васильевна, – сказал он, отставив чашку.
– Нина, – сказала я. – Просто Нина.
Он чуть наклонил голову. Выждал секунду.
– Нина, – повторил он, как будто проверял, как это звучит. – Я не очень умею вот это всё. Разговоры. Но если вам когда-нибудь нужно будет что-то починить. Или не починить. Вы звоните.
Я кивнула. И почувствовала, что глаза защипало. Не от горя. Не от обиды. Просто давно никто не говорил мне: звоните.
Он допил чай. Встал. Вымыл свою чашку – я не успела сказать «оставьте, я помою». Поставил её на сушилку. И пошёл в прихожую.
Обулся. Застегнул куртку. Взял чемоданчик.
– Спасибо за чай, – сказал он. – Давно не пил с кем-то чай.
– Я тоже.
Он посмотрел на меня. Коротко, но не мельком. Поставил чемоданчик. Взялся за дверную ручку – и на секунду задержался. Я услышала тихий щелчок, металлический, короткий. Он поднял чемоданчик, открыл дверь и вышел.
Дверь закрылась легко – без усилия, без толчка плечом.
Я замерла. Повернула ручку. Плавно, мягко – ни одного люфта. Закрыла. Открыла. Закрыла снова. Замок щёлкнул ровно, как новый.
И тогда я увидела.
На внутренней стороне дверной ручки – маленький белый кружок. С ноготь мизинца. Чёрным маркером – сегодняшнее число.
Сегодня. Его день рождения.
Я прижалась спиной к двери и медленно сползла вниз. Села на пол в прихожей. Ботинки Вити, которые я так и не выбросила, стояли на нижней полке. А рядом – пустое место, где десять минут назад стояли серо-синие ботинки, носками к двери.
Взгляд скользнул в сторону кухни. Вспомнила: он достал ключ, подкрутил что-то под раковиной. Одним движением. И наверняка там тоже – белый кружок на трубе. С сегодняшним числом.
Машина. Кран. Дверь. Три вещи, которые он тронул в моей квартире. И на каждой – белый кружок с датой. Даже на кране, который не капал. Даже на ручке, о которой я не просила.
Я сидела на полу и трогала пальцем белый кружок на ручке. Такой же, как на машине. Только этот – не за ремонт.
А потом встала. Подошла к телефону. И набрала его номер.
Гудок. Второй.
– Слушаю.
– Геннадий, – сказала я. – Это Нина. С днём рождения.
Тишина. Долгая. Я слышала, как он дышит. А потом он ответил – и голос у него был другой. Не глуховатый и ровный. Тёплый.
– Спасибо, Нина.
И я поняла, что улыбаюсь. Не для Кости в трубку, не для учеников за партами. Для себя. Просто потому что хочется.
– Приходите завтра, – сказала я. – На ужин. Ничего чинить не надо.
Пауза. Короткая.
– Приду.
Я повесила трубку. И обернулась к двери. К белому кружку на ручке, который он приклеил, не спрашивая. Никто не просил.
Но он сделал.
И завтра придёт не чинить.
Обсуждают прямо сейчас: