Ключ не повернулся.
Я вставила его снова – медленно, аккуратно, как делала это тысячу раз. Ключ вошёл до половины и встал. Замок был другой.
Я отступила на шаг и посмотрела на дверь. Номер тот же – семнадцатая. Коврик у порога – мой, с вытертым рисунком. Глазок на месте. Но замочная скважина блестела свежим металлом, и вокруг неё на двери остались мелкие царапины. Кто-то менял замок. Сегодня.
Первая мысль была спокойной: ошибка. Управляющая компания перепутала квартиры. Бывает. Я достала телефон и набрала хозяйку.
Гудков не было. Сразу тишина, потом – «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Я набрала ещё раз. И ещё. Тот же голос робота, тот же ответ.
Тогда я позвонила в полицию.
– Замок на съёмной квартире? – переспросил дежурный.
– Да. Кто-то заменил замок, пока меня не было. Я не могу попасть домой.
– У вас есть договор аренды?
– Да. Сфотографирован, в телефоне.
– Тогда это гражданско-правовой спор, – сказал он. – Подъезжайте утром в отделение с документами. Примем заявление, разберёмся.
– Но мне негде ночевать.
Пауза. Потом:
– Жизни вашей ничего не угрожает?
– Нет, но...
– Подъезжайте утром.
Я убрала телефон в карман пальто и посмотрела на часы. Без двадцати десять. Зимний вечер, тихий район на окраине. Пятиэтажка, четвёртый этаж, две квартиры на площадке. Моя – и та, что напротив.
Я позвонила в соседнюю дверь. Тишина. Позвонила ещё раз – длинно, настойчиво. Никто не открыл.
Спустилась этажом ниже. Там тоже не открыли – позднее время, в доме жили в основном пожилые, ложились рано. Я поднялась обратно.
Сумка с продуктами. Рабочий портфель. Пакет из аптеки. Всё это я поставила у стены, села рядом на холодный кафель и прислонилась спиной к собственной двери.
Три года я жила здесь. Каждый вечер открывала эту дверь одним движением – привычным, не глядя. А теперь сидела на полу, как чужая в собственном подъезде.
В кармане снова зазвонил будильник – я ставила его на десять, чтобы не забыть принять таблетки. Таблетки были за этой дверью. Вместе с пледом, чайником, тёплыми носками и всей моей жизнью.
Я выключила будильник и закрыла глаза.
Щелчок замка.
Я открыла глаза. Дверь напротив – та самая, в которую я только что звонила, – приоткрылась. В проёме стоял мужчина. Невысокий, худой, в растянутой серой футболке и спортивных штанах. Лицо бледное, синеватые тени под глазами – так выглядят люди, которые давно не выходили на улицу.
Он посмотрел на меня. Внимательно. Как смотрят на экран, когда проверяют результат.
– Замок, да? – спросил он. – Я видел.
Голос был негромкий, чуть хрипловатый. Так звучит человек, который весь день молчал и только сейчас заговорил.
– Замок поменяли, – сказала я. – Хозяйка не отвечает.
Он кивнул. Коротко.
– Я Глеб, – сказал он. – Живу здесь. Напротив.
– Вера.
Мы смотрели друг на друга через площадку. Три года – дверь в дверь. Я не видела его ни разу. Ни в подъезде, ни у почтовых ящиков, ни на лестнице. Как будто за этой дверью никто не жил.
– Хотите чай? – спросил Глеб. – У меня есть чай и диван. Вернее, нет дивана. Но есть стул.
Я не хотела. Я хотела домой. Но «домой» было за замком, который больше не был моим.
– Спасибо, – сказала я и поднялась с пола.
Он отступил в сторону, пропуская.
***
Квартира Глеба была зеркальным отражением моей – та же планировка, те же стены. Только у меня за это время появились шторы, книги и пятно от кофе на столешнице. А у него не появилось ничего.
Стол у окна. На столе – два монитора, клавиатура, кружка. Матрас на полу у дальней стены, рядом – стопка сложенного белья. Ни шкафа, ни полок. Ни одной фотографии. На стенах – обои, те самые, стандартные, с которыми сдают квартиры. Даже гвоздя не было вбито.
Я остановилась посреди комнаты и поняла, что мне тяжело дышать. Не от страха. От пустоты. Эта квартира выглядела так, будто человек въехал неделю назад и ещё не успел разложить вещи.
Но вещей не было.
– Садитесь, – Глеб пододвинул мне единственный стул. – Я на подоконнике.
Он прошёл на кухню. Я услышала, как зашумел чайник. Обычный электрический – больше из техники здесь ничего не было.
Я села за стол и машинально посмотрела на мониторы. На левом – строчки кода, белый текст на тёмном фоне. Курсор мигал посреди функции, которую я не понимала.
На правом мониторе было видео. Чёрно-белое, с широким углом обзора. Я не сразу поняла, что именно вижу. Подъезд. Наш подъезд. Лестничная площадка четвёртого этажа – две двери, коврик у моего порога, плитка на полу. Прямая трансляция. В углу экрана – дата и время. И часы шли.
Я обернулась. Глеб стоял в дверях кухни с двумя кружками.
– Это наш подъезд, – сказала я.
Он поставил кружки на стол. Одну передо мной, вторую – рядом с клавиатурой. Сел на подоконник, подтянув ногу.
– Да, – сказал он. – Камеру поставил, когда заехал. Для безопасности.
– И ты видишь всё, что происходит на площадке?
– Вижу.
Я смотрела на экран. На нём – пустая площадка. Мои сумки у стены. Я забыла их на лестнице.
– Подожди, – я встала. – Мне нужно забрать вещи.
Вышла на площадку, собрала сумки, вернулась. Глеб не двигался с подоконника. Разговаривая, он смотрел не в глаза, а куда-то чуть левее – на переносицу, может быть, или на точку за моим плечом. Привычка человека, который давно общается только с экраном.
Я поставила сумки в угол и снова села за стол.
– Глеб.
– Да.
– Ты сказал, что видел. Ты видел, как именно мне меняли замок? Кто приходил?
Пауза. Он поднял кружку, но не отпил. Держал обеими руками, как грелку.
– Всё видел, – сказал он.
– Когда?
– Днём. Около двух. Пришла женщина со слесарем в рабочей одежде. Он сменил замок за двадцать минут. Потом, ближе к трём, она вернулась с парой – молодые, мужчина и женщина. Показывала им квартиру.
Я стиснула свою кружку. Чай давно остыл, но мне нужно было за что-то держаться.
– Показывала мою квартиру?
– Твою.
– И ты молчал.
Это не был вопрос. Он и не ответил как на вопрос.
– Я не знал тебя, – сказал он. – Я видел тебя на камере. Каждый вечер – около девяти, иногда позже. Открываешь дверь, заходишь. Утром – выходишь. Но мы ни разу не разговаривали. Я даже не знал твоего имени.
– Но ты знал, что мне меняют замок.
– Да.
– И не вышел.
– Нет.
Он наконец отпил из кружки. Поставил её на подоконник. Потёр переносицу.
– Я перестал вмешиваться, – сказал он. – Давно. Когда понял, что от вмешательства бывает только хуже.
– Что это значит?
– Это значит, что я видел, как меняют замок на чужой двери, и подумал – «это не моё дело». Как думал про всё, что происходило за пределами этой комнаты.
Я молчала. Чай остывал. На экране наш подъезд выглядел мирным и безлюдным.
– Но потом ты вышел, – сказала я.
– Потом ты села на пол, – ответил он. – Я смотрел в монитор и видел, как ты звонишь, как стучишь соседям, как садишься на кафель с сумками. И понял, что если я не открою дверь – ты там просидишь до утра. На холодном полу. В январе.
Он отвернулся к окну. И сказал тише:
– Я не мог этого допустить.
– Почему?
– Не знаю. Наверное, потому что даже у меня есть предел.
***
За окном было черно. Фонарь во дворе освещал парковку и три заснеженные машины. Часы на мониторе показывали половину двенадцатого.
Глеб сидел на подоконнике, я – на стуле у стола. Между нами были кружка и клавиатура.
– Ты программист? – спросила я.
– Да.
– Удалёнка?
– Полная.
– Поэтому я тебя никогда не видела? Ты не выходишь?
Он повёл плечом. Одним, правым – жест вместо ответа.
– Раз в неделю – в магазин. Рано утром, пока пусто. Продукты заказываю. Остальное – здесь.
Я обвела взглядом комнату. Стол, мониторы, матрас. Стопка белья. Пакет с мусором у двери на кухню. Чайник. Всё.
– Три года так?
– Три года.
– Глеб. Здесь даже штор нет.
– Мне не мешает.
– И фотографий нет.
Он не ответил. Взял кружку, сделал глоток, поставил обратно. Каждое движение – экономное, точное, как у человека, который привык занимать мало места.
– Раньше были? – спросила я.
– Раньше была семья, – сказал он. Тон не изменился. Ровный, негромкий, будто он сообщал версию программы. – Жена и дочь. Дочке было шесть, когда они ушли.
– Ушли?
– Жена забрала дочь и уехала к матери. В Калугу. Я не стал их удерживать. Не стал звонить. Не стал ничего. Она подала на развод через полгода. Я подписал всё, что прислали.
Я слушала и ловила себя на том, что киваю. Не из сочувствия. Я узнавала это – привычку отступить, промолчать, не удержать.
– Почему не стал?
Он посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, сухие, без кольца.
– Потому что она была права. Я жил за экраном. Работал по четырнадцать часов, не замечал ни её, ни ребёнка. Она три раза говорила, что уйдёт. Я три раза кивал и возвращался к коду. На четвёртый она не стала предупреждать.
– И ты переехал сюда.
– Продал нашу квартиру. Половину перевёл ей. На вторую половину мог бы купить что-то нормальное. Но мне было всё равно. Нашёл первый попавшийся вариант, снял, заехал.
– С матрасом и двумя мониторами.
– Вот именно.
Я достала из кармана ключ. Тот самый, бесполезный. Повертела в пальцах. Мелкий, латунного цвета, с зазубриной на бороздке.
– А я думала, что это много – столько времени в одной квартире, – сказала я. – Ни с кем в подъезде не знакома. Прихожу с работы – закрываюсь. Ухожу утром – не оборачиваюсь. Мне казалось, что я просто тихий человек.
– А теперь?
– А теперь сижу у соседа, которого впервые вижу, и понимаю, что между нами была только дверь.
Глеб молчал. На мониторе подъезд по-прежнему был пуст.
– Запись сохраняется? – спросила я.
– Да. Архив за тридцать суток на сервере.
– Значит, у тебя есть видео, как моя хозяйка приводит слесаря и меняет замок. Дата, время, её лицо.
– И как она потом приводит новых жильцов и показывает квартиру.
Я поставила кружку на стол. Выпрямила спину. Плечи расправились сами – привычка, от которой я никогда не могла избавиться. Даже здесь, в пустой квартире соседа, тело помнило, как держать осанку.
– Это доказательство, – сказала я. – Для суда. Она сменила замок при действующем договоре. Без предупреждения, без основания. С этой записью я верну залог и получу компенсацию.
Глеб смотрел на меня. Впервые – прямо в глаза, а не куда-то мимо.
– Ты быстро соображаешь, – сказал он.
– Я менеджер. Это моя работа – решать проблемы, которые кто-то создал.
– А мне казалось, ты просто тихая женщина, которая каждый вечер возвращается с работы.
– На камере все тихие.
Уголок рта дёрнулся. Полулыбка – и тут же исчезла.
***
За окном тишина стала плотной, зимней, как вата в ушах. Ни машин, ни голосов. Только изредка – стук батареи в углу и гудение сервера под столом.
Глеб заварил ещё чай. Я сидела на стуле, он – на подоконнике. Мы разговаривали. Без цели, без спешки – просто потому что деваться было некуда, а молчать вдвоём оказалось сложнее, чем говорить.
Он рассказал, что пишет код для логистической платформы. Что заказы находит на бирже, и ему хватает. Что дочке сейчас девять, но он видел её последний раз два года назад – приезжал в Калугу, они гуляли в парке, и через час он поймал себя на том, что молчит.
– Она смотрела на меня так, будто пытается вспомнить, кто я, – сказал он.
Я не стала говорить ничего утешительного. Это не помогает.
– А ты? – спросил он.
– Что – я?
– Семья. Дети. Кто-то.
– Нет. Была попытка – в двадцать семь. Он казался надёжным. Оказался пустым. Я ушла до того, как стало поздно, и с тех пор – одна.
– По выбору?
– По привычке. Сначала – потому что так проще. Потом – потому что забыла, как бывает иначе.
Он кивнул. Одним движением – коротким, точным.
– Я понимаю, – сказал он.
И я поверила. Его квартира была лучшим доказательством – можно жить и ничего не чувствовать. Я-то хотя бы повесила шторы.
Часы на мониторе показывали час ночи.
– Тебе нужно поспать, – сказал Глеб. – Бери матрас. Бельё чистое, я постелю.
– А ты?
– Я всё равно работаю ночами. Посижу за столом.
– Глеб.
– Да.
– Почему ты звонок не слышал? Я же звонила к тебе.
Он повернул кружку на столе. Раз, другой. Потом сказал:
– Слышал.
Я ждала.
– Я слышал, – повторил он. – И не открыл. Потому что ко мне никто не приходит. Любой сигнал – это ошибка. Курьер не тому привёз, сосед снизу перепутал этаж. Я привык не открывать. Услышал – и не встал. А через минуту посмотрел на монитор.
– Но потом вышел.
– Потом вышел. Потому что видел тебя на экране. Видел, как ты сидишь на полу. И подумал: она просидит так всю ночь, если я не сделаю хоть что-то.
– Хоть что-то, – повторила я.
– Да. Хоть что-то. Впервые за очень долгое время.
***
Я проснулась от света. Серый, мутный – январский рассвет без солнца. Просто стало светлее.
Матрас у стены, чужое одеяло, запах стирального порошка. Глеб сидел за столом перед монитором, но не работал – экран с кодом был свёрнут. На камере – наш этаж, две двери, тишина.
Рядом стояли две кружки. Одна – моя, вчерашняя. Вторая – свежая, с паром.
– Доброе утро, – сказал он, не оборачиваясь.
Я села. Убрала волосы с лица. Посмотрела на ключ, который так и лежал рядом с клавиатурой – маленький, латунный, совершенно бесполезный.
– Мне нужно в отделение полиции, – сказала я. – С договором и записью. Ты можешь скинуть мне видео?
– Могу.
Он повернулся. Посмотрел на меня – прямо, как вчера вечером, когда я заговорила о суде.
– Я поеду с тобой, – сказал он.
Я не спросила «зачем». Не сказала «не нужно». Просто кивнула.
Глеб встал из-за стола. Убрал кружку в раковину на кухне. Вернулся, посмотрел на монитор с камерой – площадка была по-прежнему пуста – и нажал кнопку выключения. Впервые за всё время экран с подъездом погас.
Я положила ключ на стол. Рядом с его клавиатурой, между кнопкой Escape и кружкой с недопитым чаем. Он там и остался – маленький ключ от замка, которого больше не существовало.
Мы вышли на площадку. Глеб запер за собой. Семнадцатая и восемнадцатая – рядом, в двух шагах. Я столько раз проходила мимо.
– Готова? – спросил он.
– Готова.
Мы спустились по лестнице вместе. Он шёл чуть впереди, худой, в куртке не по размеру. Я шла следом, и подъезд казался другим – не тем, в который я входила вчера вечером. Те же стены, тот же запах краски и кошачьего корма, те же скрипучие перила. Но что-то изменилось.
На выходе он придержал дверь.
Январский воздух ударил в лицо – морозный, чистый, острый. Я вдохнула так глубоко, что закружилась голова. Сколько лет я входила в этот подъезд и выходила из него, не замечая ничего вокруг. Ни соседей, ни дверей, ни людей за ними.
Ключ остался наверху, на чужом столе. А мы шли по двору к остановке – рядом, не торопясь. И дверь, в которую стоило постучать, всё это время была напротив.
Рекомендуем к прочтению: