Эту историю рассказал мне приятель. Мы сидели на кухне, пили чай, и он вдруг замолчал, покрутил кружку в руках и сказал: «Слушай, я тебе одну вещь расскажу. Только не смейся».
Свет в детской погас в девять вечера. Я знал это точно – считал по часам на телефоне, потому что больше в этой квартире считать было нечего.
Я переехал сюда в начале месяца. Алина ушла два года назад. Сначала я жил у Лёхи на раскладушке, потом снимал комнату на другом конце города, и наконец нашёл это жильё – однушку на четвёртом этаже с чужими обоями и запахом старой краски. Три картонные коробки стояли вдоль стены. Я так и не распаковал их.
Вечерами я садился у окна. Не потому что хотел смотреть – а потому что в пустой комнате некуда было деть глаза. Стул, стол, матрас на полу. И окно.
А в окне напротив – жизнь.
Сначала я видел только занавеску с ромашками. Детская. За ней, левее, ещё одно окно – без занавески, с тюлем, который почти ничего не скрывал. Каждый вечер одно и то же: в детской горел свет, двигалась тень – кто-то укладывал ребёнка. Потом свет гас. И через минуту загорался в соседней комнате.
На четвёртый вечер я увидел.
Женщина села перед зеркалом. Волосы собраны, плечи узкие, спина прямая. Она достала что-то из ящика, наклонилась к зеркалу и медленно провела по губам. Тёмно-красная помада – даже через двор, даже в электрическом свете я различил этот цвет. Густой, тяжёлый, взрослый.
Она посидела так минуту. Ровно минуту – я опять считал. Смотрела на своё отражение. Не улыбалась. Не поправляла волосы. Просто смотрела.
А потом взяла салфетку, стёрла помаду и легла спать.
Я отодвинулся от окна. Сердце колотилось – как будто не я смотрел, а на меня смотрели. Зачем она это делает? Для кого? Никто не пришёл, никто не позвонил. Она накрасила губы, посмотрела на себя и стёрла. Проверяла – ещё там? Ещё есть?
Я не спал до двух.
***
На следующий вечер – то же самое. Свет в детской гаснет. Минута тишины. Свет в большой комнате. Зеркало. Помада. Минута. Салфетка. Темнота.
И на следующий.
И через день.
Я стал ждать этого. Каждый вечер. Как человек, который случайно увидел что-то чужое, тайное – и не может отвернуться.
К десятому дню я уже ненавидел себя за это. Подглядывал. Я подглядывал за женщиной, которая считала, что её никто не видит. Что она одна. Что эта минута – только её.
Но я не мог перестать.
Потому что я понял. Не сразу, не в первый вечер, не целиком – но понял. Она красила губы не для кого-то. Она красила их для себя. Для той, которой была когда-то. Или для той, которой хотела бы быть, если бы жизнь не расставила всё по-своему.
Одна минута перед зеркалом. Больше ничего.
Я сидел в своей пустой квартире, между трёх нераспакованных коробок, и думал: а у меня? У меня что осталось?
У Алины – новая жизнь. Квартира, другой город, какой-то Дмитрий. Я не злился. Я вообще ничего не чувствовал – и это было хуже злости. Два года – и ни одной эмоции. Как обесточенный щиток – всё вырублено, ни одна лампочка не горит. Ждал, пока кто-нибудь поднимет рубильник.
А женщина в окне – она чувствовала. Каждый вечер, хоть на минуту.
Я завидовал ей.
Через две недели я столкнулся с ней во дворе.
Она выходила из подъезда напротив – с девочкой лет шести за руку. Я нёс из машины набор инструментов. Шла быстро, наклонив корпус вперёд, будто опаздывала. Мешковатая куртка, рабочие ботинки, лицо без единой краски. Волосы стянуты в тугой низкий пучок, из которого вдоль висков уже выбились тонкие пряди.
Я бы не узнал её. Если бы не девочка. Если бы не четвёртый этаж. Если бы не окно с тюлем.
Это была она. Та самая женщина с тёмно-красной помадой. Только без помады, без зеркала, без той минуты. Обычная уставшая мать.
Девочка дёрнула её за рукав.
– Мам, смотри, кошка!
Она остановилась, посмотрела вниз, улыбнулась коротко и пошла дальше.
Мы разминулись. Я успел заметить синеватые тени ниже век и то, что левый карман куртки был оторван и заколот булавкой.
В тот вечер я не смотрел в окно. Ушёл на кухню, сел на пол – стула там не было – и просидел до полуночи.
Потому что днём она была одной. А вечером, на минуту – другой. И я не знал, какая из них настоящая. Может, обе. Может, та, вечерняя, была правдой, которую она прятала от всех, как письмо, зашитое в подкладку.
Одна. С дочкой. Мужа нет – это было понятно сразу. Никто не приходил, никто не встречал у подъезда. Только она, только ребёнок, только эта быстрая, чуть наклонённая походка – вечная спешка между работой и садиком.
Через три дня мы столкнулись снова. Она тащила из магазина два тяжёлых пакета, девочка несла хлеб.
– Давайте помогу, – сказал я.
Она окинула меня настороженным взглядом. Я бы тоже так посмотрел.
– Не нужно, – быстро ответила она. – Мы справимся.
– Мне в тот же подъезд, – соврал я. Мне было в дом напротив, но тут всего двадцать шагов через двор.
Она промолчала. Я взял один пакет. Мы дошли до двери.
– Спасибо, – сказала она, не глядя.
– Кирилл, – зачем-то сказал я.
– Нина, – ответила она после паузы. И ушла.
Нина. Теперь у женщины с помадой было имя.
Я поднялся к себе, встал у окна. Через двадцать минут в детской загорелся свет. Потом я увидел, как Нина прошла по комнате, наклонилась – наверное, к дочке. Минут через сорок свет в детской погас.
Загорелся в большой комнате.
Зеркало. Помада. Минута. Салфетка.
Темнота.
Я отошёл от окна, сел на матрас и сказал вслух:
– Хватит.
И не понял, к кому это – к ней или к себе.
***
Ещё через четыре дня она сама ко мне обратилась. Я выходил утром, она стояла у подъезда. Без дочки – видимо, уже отвела в садик.
– Кирилл, – позвала она. Я вздрогнул от своего имени. – Вы же в соседнем доме живёте, да?
– Да. Четвёртый этаж.
– Вы случайно не электрик? У вас в прошлый раз инструменты были.
Я кивнул. Вообще-то я работал на вызовах, ездил по квартирам – но откуда ей знать детали.
– У меня в детской розетка искрит, – сказала она и тут же добавила: – Я заплачу, конечно. Просто вызывать из конторы – там три дня ждать.
– Не нужно платить.
– Нужно, – отрезала она. И я понял, что спорить бесполезно.
Вечером я пришёл к ней. Квартира была тесная – двушка, но маленькая. В прихожей пахло детским шампунем и варёной картошкой. Обувь стояла ровно: её ботинки, детские сапожки. Два комплекта. Ни одного лишнего.
– Полина, не трогай, – сказала Нина, и девочка послушно отодвинулась от инструментов.
Полина. Шесть лет – я угадал при первой встрече. Она сидела на ковре и рисовала. Подняла на меня глаза, серьёзно посмотрела и вернулась к рисунку.
– Здесь, – Нина показала на розетку за детской кроватью. – Когда включаю ночник – щёлкает. Боюсь, что замкнёт.
Я сел на пол, снял крышку. Контакт разболтался – пустяк, пять минут дела. Но я возился медленно. Потому что из детской через открытую дверь видел коридор, а из коридора – кусок большой комнаты. И полку.
На полке стояла коробка из-под обуви. Бежевая, с надписью какого-то магазина. Сверху – стопка бумаг, похожих на детские рисунки.
Я чуть не выронил отвёртку.
Я не мог знать наверняка. Но я знал. Помада – там. В этой коробке, под рисунками дочери, засунутая на самое дно. Единственная вещь в квартире, которая принадлежала только ей.
Три года. Ни одной вещи для себя за всё это время. Только эта помада.
Я закрутил розетку, поставил крышку, встал.
– Готово. Контакт просто отошёл.
– Сколько я должна? – спросила Нина.
– Ничего.
– Так не пойдёт.
– Тогда чай, – сказал я. – Если есть.
Она посмотрела на меня. Долго. Будто решала что-то.
– Есть, – наконец ответила она.
Мы пили чай на кухне. Полина рисовала в комнате. Кухня была такая маленькая, что мы почти касались локтями – она у плиты, я у стола. На столе лежали тетрадки, цветные карандаши и чек из «Пятёрочки».
Я не знал, о чём говорить. Она тоже. Мы молчали, и это было нормально.
– Вы давно здесь? – спросил я, чтобы хоть что-то сказать.
– Четыре года. Переехали, когда Полине два было. Тут рядом садик, и до работы недалеко – я в хозяйственном на Лесной.
– А её отец?
Она поставила чашку.
– Нет отца. В смысле – ушёл. Три года назад.
Она сказала это так, будто говорила про погоду. Без обиды, без боли – просто факт.
– Понятно, – сказал я. – Я тоже. Два года.
Она кивнула. Не стала расспрашивать. И я был благодарен за это.
Я допил чай, встал, поблагодарил.
– Кирилл, – сказала она, когда я уже стоял в прихожей. – Спасибо. Правда.
– Не за что.
Я вышел. Спустился, обошёл дом, поднялся к себе. Сел у окна.
Через час в детской погас свет. Загорелся в большой комнате.
Она села перед зеркалом. Достала помаду. Тёмно-красную – я уже знал этот цвет так хорошо, будто сам его выбирал. Провела по губам. Посмотрела на себя.
Минута.
Салфетка.
Темнота.
И я подумал: я был у неё в квартире. Пил чай. Видел дочку, рисунки, коробку. Видел её – настоящую, дневную, уставшую. И вот сейчас она сидит перед зеркалом и красит губы. Потому что та женщина, которая пила со мной чай – это не вся она. Есть ещё кусок. Одна минута в конце дня, когда дочь спит и никто не видит.
Только я видел.
И от этого мне было стыдно. За то, что смотрю. И больно – не за себя, а за неё.
***
Два дня я ходил с этим. Работал, ездил по вызовам, менял проводку в чужих квартирах, а в голове крутилось одно: сказать или не сказать?
Если скажу – полезу туда, куда не звали. Она не знает, что её видят. Эта минута – не для зрителей. Она выйдет из зеркала – и всё, обратно в будни: садик, работа, ужин, купание, чек из «Пятёрочки». И снова, и снова, и снова. А вечером – шестьдесят секунд передышки. Шестьдесят секунд, когда она – не мама, не продавец, не «девушка, а пакеты у вас есть?». Просто женщина.
Если промолчу – так и буду стоять за стеклом. Смотреть, знать и молчать. А она будет стирать помаду каждый вечер и думать, что никому нет дела.
На третий день я написал записку.
Не длинную. Четыре слова. Я переписывал несколько раз, потому что всё звучало не так. «Я видел вас» – пугает. «Вы красивая» – пошлость. «Давайте познакомимся» – враньё, мы уже знакомы.
В конце написал: «У вас красивая помада».
И сунул записку ей под дверь. Утром, пока она была на работе.
Весь день я думал: зря. Она испугается. Или разозлится. Или подумает, что какой-то чудак подсматривает в окна. И она будет права.
Вечером я сел у окна. Коробки стояли у стены – те самые, которые я так и не распаковал с переезда. Я взял одну, открыл. Книги. Старые, ещё университетские. На дне – фотография, где мы с Алиной на море. Я посмотрел и убрал обратно. Ничего не шевельнулось. Далеко.
Свет в детской горел до десяти. Потом погас.
Пауза.
Свет в большой комнате.
Нина подошла к зеркалу. Я видел, как она что-то держала в руке – не помаду. Бумагу. Мою записку. Она стояла с ней минуту, может дольше. Потом положила.
Открыла коробку. Достала тюбик. Я узнал движение – то же, что каждый вечер.
Провела по губам. Медленно. Как всегда.
Посмотрела на себя в зеркало.
И не стёрла.
Я ждал. Десять секунд. Двадцать. Минута прошла. Она сидела перед зеркалом, в помаде, и не тянулась за салфеткой.
Потом встала. Подошла к окну. Отодвинула тюль.
Я не знаю, видела ли она меня – свет у меня не горел, только экран телефона давал тусклый отблеск. Но она стояла у окна, с тёмно-красными губами, и смотрела на мой дом.
Я поднял руку. Не помахал – просто поднял ладонь и подержал секунду.
Она замерла ещё секунд на пять. Потом задёрнула тюль.
Но свет не погасила.
Я встал. Подошёл к коробкам. Открыл вторую – ту, которую не трогал с переезда. Достал кружку. Обычную, белую, с отколотым краем. Поставил на подоконник.
В окне напротив горел свет. Занавеска с ромашками в детской была тёмной – Полина спала. А в большой комнате, за тюлем, двигалась тень.
Нина не ложилась спать.
И помаду не стёрла.
Я сидел у окна, между двух распакованных коробок и одной закрытой, и думал, что шестьдесят секунд – это очень мало. Но завтра утром я зайду за ней. Предложу довезти до работы. Или просто скажу: «Привет, Нина».
Я не стала спрашивать, чем все закончилось. Но почему-то мне кажется, что у них всё сложилось. Хотя бы потому, что он улыбался, когда рассказывал про помаду.
Сегодня в центре внимания: