Раз в год мама становилась чужой. В мои 18 я узнала, от кого она пряталась все эти годы. Я думала, это семейный ритуал. Пока не нашла это...
Восемнадцатый день рождения Алисы начался не с поздравлений, а с тишины. Но не с той, знакомой, тяжёлой тишины ритуала, а с пустоты. Физической, осязаемой пустоты.
Она проснулась от странной, давящей тишины в квартире. Не было слышно шагов на кухне, не звенела посуда, не журчал чайник. Даже радио, которое отец обычно включал по утрам, молчало.
Алиса выскользнула из кровати, накинула халат. Серебряный ключик на груди холодно щёлкнул о замок молнии. Сердце забилось тревожно. Она вышла в коридор.
— Мам? Пап?
Только эхо её собственного голоса. Она заглянула в кухню. Пусто. Стол был чистым, никакого праздничного завтрака, даже чайник не был горячим. Дверь родительской спальни была приоткрыта. Алиса подошла и заглянула внутрь.
Отец сидел на краю кровати, опустив голову в ладони. Рядом с ним лежала смятая простыня, одеяло было сброшено на пол. Маминой стороны кровати будто и не существовало — она была заправлена идеально, подушка лежала ровно, без малейшей вмятины.
— Папа? — тихо позвала Алиса.
Николай вздрогнул, поднял на неё лицо. Оно было серым, осунувшимся, глаза красные, заплаканные.
— Её нет, — прошептал он хрипло. — Её нет, Алиска.
— Что? — Алиса не поняла. Не могла понять. — Как нет? Она… она в магазин, может? За тортом?
— В пять утра? — с горькой усмешкой спросил отец. — Нет. Её нет. Она ушла. Я проснулся в четыре — она уже встала. Думал, в туалет. Потом услышал, как скрипит входная дверь. Выскочил — она уже на лестнице. Оделась и ушла. Я кричал ей вдогонку… Она даже не обернулась.
Алиса почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она прислонилась к косяку.
— Но… но записка? На холодильнике?
Они оба бросились на кухню. Магнит на холодильнике был. А под ним — не привычный листок в клеточку, а плотный белый конверт. На нём было написано её имя. «Алисе».
Почерк был мамин, но каким-то невероятно чётким, выведенным с нажимом.
Алиса сорвала конверт дрожащими пальцами. Внутри лежала не записка. Лежала старая, истёртая на сгибах, бумажная карта. Карта соседнего города, откуда они переехали. Города её раннего детства, которого она не помнила. На карте был нарисован маршрут от вокзала — синей шариковой ручкой. И в самом конце этого маршрута, на пустыре у реки, отмеченный жирным крестиком, был какой-то объект. Рядом с крестиком цифра: «24».
И ещё. В конверте что-то звенело. Алиса вытряхнула содержимое на ладонь. Это был ключ. Старый, железный, тяжеленный ключ, проржавевший, с выщербленными гранями. Не от квартиры. От какой-то промышленной двери, гаража, подвала.
— Что это? — прошептал Николай, выхватывая у неё карту. Он смотрел на неё, и его лицо становилось всё более бледным. — Нет… Нет, Маша, что же ты делаешь…
— Пап, что это за место? — схватила Алиса его за руку. — Ты знаешь?
Он молчал, уставившись на карту, словно видел на ней не линии, а призраков.
— Папа! — крикнула она.
— Это… это там, где её… — он сглотнул, не в силах договорить. — Где произошло «это». Район старой промзоны. Заброшенные цеха. Там, где её нашли.
Ледяная волна прокатилась по Алисе от макушки до пят.
— Она… она пошла туда? Одна? В этот день? Зачем?
Отец вдруг ожил, засуетился.
— Надо звонить в полицию! Сейчас же! Она не в себе! Она может… с собой что-нибудь сделать!
Он уже тянулся к телефону, но Алиса схватила его за запястье.
— Нет! Подожди!
— Что значит «подожди»? Ты с ума сошла? Твоя мать пропала!
— Она не пропала! — выкрикнула Алиса, и сама поразилась уверенности в своём голосе. — Она оставила карту. И ключ. Мне. Она ведёт меня туда. Это и есть «в следующий раз»! Она не сбежала. Она… она ведёт меня к правде. Самой.
Николай смотрел на неё, не веря своим ушам.
— Ты хочешь сказать, что она намеренно поехала в то… в то проклятое место? И хочет, чтобы ты приехала туда же? Нет. Ни за что. Я не позволю.
— Папа, мне восемнадцать. Ты мне не запретишь.
— Алиса, ты не понимаешь! — голос отца сорвался на крик. — Ты не представляешь, в каком состоянии она вернулась оттуда тогда! Она была… она была не человеком. Она была тенью. Она молчала полгода! Вообще! Я выхаживал её как младенца! Я не переживу этого снова! И ты — не должна этого видеть!
— Но я уже это вижу! — закричала в ответ Алиса, и слёзы хлынули из её глаз. — Я видела это каждый год! Я видела её боль каждый божий день, потому что она сочилась из стен этого дома! Она у меня внутри! Я уже в этом! И если сейчас я не поеду, я никогда не пойму. И мы никогда не выберемся из этой тишины!
Они стояли друг против друга, оба в слезах, оба трясясь от ярости и страха.
— Она моя мама, — прошептала Алиса, вытирая лицо. — И она зовёт меня. Не тебя. Меня. Она доверила это мне. Прошу тебя.
Николай закрыл глаза. Его плечи сгорбились, словно под невидимой тяжестью. Он проиграл. Он знал это.
— Хорошо, — прошептал он, беззвучно. — Но я еду с тобой.
— Нет. — Алиса покачала головой, сжимая в кулаке холодный железный ключ. — Карта и ключ — для меня. «В следующий раз» — это был взгляд на меня. Она ждёт меня. Одну.
— Ты с ума сошла! Я твой отец!
— И она моя мать! И она двадцать лет готовилась к этому дню! К тому, чтобы рассказать мне! Не тебе! Не полиции! Мне! Не отнимай у неё это. Не отнимай у меня.
Он смотрел на неё, и в его глазах была такая смесь ужаса, гордости и бессилия, что Алисе стало невыносимо жаль его. Но она не могла уступить.
— Я буду ждать здесь, — глухо сказал он, отворачиваясь. — Если к вечеру ты не позвонишь… если с вами что-то случится… я не переживу. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Алиса. Она подошла, обняла его. Он обнял её в ответ, крепко, отчаянно.
— Береги её, — прошептал он ей в волосы. — И береги себя. Ради всего святого.
Алиса вырвалась из объятий, схватила карту и ключ. Побежала в комнату одеваться. Надела первую попавшуюся одежду — джинсы, толстовку. Ключ на цепочке болтался поверх футболки, железный ключ она сунула в карман куртки.
Когда она выбегала из квартиры, отец стоял посреди кухни, глядя в пустоту, сжимая в руках ту самую карту, которую она ей оставила для ориентира.
***
Дорога в крайний в городе район была сюрреалистичным кошмаром. Электричка, потом автобус. Алиса сидела у окна, сжимая в кармане ключ, пока костяшки не побелели. Она смотрела на пробегающие за окном поля, дачные посёлки, и всё казалось ей чужим, ненастоящим. Её реальность была там, впереди, в точке, отмеченной крестиком на истёртой бумаге.
Она думала о матери. Где она сейчас? Уже на месте? Ждёт её? Или… или Алиса всё неправильно поняла, и она приедет на пустырь, а там никого не будет? Страшные картины лезли в голову, но она гнала их прочь, стискивая зубы.
«В следующий раз». Теперь она понимала. Это не разговор. Это путешествие. Дорога в самое сердце материнской боли. Дорога, которую мама прошла одна тогда. И теперь ведёт её за руку, молча, через карту и ключ.
Она вышла на остановке «Старый район». Здесь всё было другим. Не ухоженные центровые улицы, а облупленные бараки-двухэтажки, заборы с надписями матом и рисунками, запах угольной пыли и речной сырости. Алиса сверялась с картой. Шла по нарисованному маршруту. Её шаги отдавались в тишине утренних улиц. Она чувствовала себя одновременно следопытом и жертвой, идущей на заклание.
Чем дальше она уходила от жилых кварталов, тем более заброшенным местом становилось всё вокруг. Появились развалины каких-то цехов, заросшие бурьяном пустыри, ржавые каркасы вышек. И везде — тишина. Не та, домашняя, а тяжёлая, гнетущая тишина запустения. Туда не доносились даже звуки машин.
И вот, наконец, она увидела впереди ленту реки, тускло блестящую под низким серым небом. И на её берегу — длинное, низкое, полуразрушенное здание из красного кирпича. Бывшая котельная, судя по трубам. Окна были выбиты, дверь сорвана с петель.
Алиса подошла ближе. Сердце колотилось где-то в горле. Она вынула карту. Крестик был именно здесь. А цифра «24»… Она осмотрелась. На торце здания, едва заметная под слоем грязи и мха, висела табличка с номером: «Участок 24».
Значит, тут.
Но где ты, мама?
— Мама? — позвала Алиса. Её голос пропал в огромном, пустом пространстве, утонул в шелесте камышей у воды. — Мам! Я здесь! Алиса!
Только эхо. И всё та же давящая тишина.
Может, она внутри? Алиса подошла к зияющему дверному проёму. Заглянула внутрь. Полумрак, разбросанный мусор, запах плесени и чего-то химического. Никого.
Паника, холодная и липкая, начала подниматься из живота. Что, если она ошиблась? Что, если мама не здесь, а где-то ещё, и с ней что-то случилось? Что, если отец был прав, и надо было звонить в полицию?
Тогда она вспомнила про ключ. Железный, тяжёлый ключ в кармане. Он был для чего-то.
Она стала осматривать здание снаружи, тычась в каждую дверь, каждую железную плиту. Все двери были либо выломаны, либо висели открыто. И вот, на задней стороне котельной, почти полностью скрытая зарослями крапивы и какими-то трубами, она увидела её. Не дверь, а скорее стальной люк, вмонтированный в бетонный фундамент. Люк был старый, ржавый, но явно крепкий. И на нём висел здоровенный, проржавевший висячий замок.
Сердце Алисы ёкнуло. Она подбежала, отодвинула крапиву, ободрав руки. Замок. Она вытащила из кармана ключ. Он был холодным и влажным от её пота. Она вставила его в скважину.
Не подходил. Не поворачивался.
«Нет… нет, пожалуйста…» — взмолилась она про себя, дёргая ключ.
Она попробовала с силой. Ключ слегка провернулся, скрипя и кроша ржавчину. Ещё немного. С громким, душераздирающим скрежетом замок поддался. Щёлк.
Алиса сорвала его, отбросила в сторону. Ухватилась за холодную ручку люка и потянула на себя. Люк открылся с тяжёлым стоном, открыв чёрную, как смоль, дыру. Из неё пахнуло затхлым холодом, пылью и… чем-то ещё. Чем-то старым и горьким.
Спуск вёл куда-то вниз, в подвал. Были видны первые ступени грубой бетонной лестницы.
Алиса достала телефон, включила фонарик. Свет выхватил из темноты ступени, покрытые слоем пыли и опавших листьев. Она сделала шаг вниз. Потом ещё. Люк захлопнулся над её головой с оглушительным грохотом, отрезав дневной свет. Теперь только луч фонарика и её собственное, громкое дыхание.
Она спустилась. Подвал был неглубоким. Небольшое помещение, метров десять на десять. И тут луч её фонарика выхватил из темноты…
Не маму.
Никого живого.
Он выхватил следы. Следы чьего-то давнего присутствия.
В углу лежала сбитая из каких-то досок и рваных одеял лежанка. Рядом — сложенная аккуратными стопками пустая тара от воды. Пластиковые бутылки, выцветшие от времени. Консервные банки, давно пустые, с ржавыми краями. На импровизированном столике из кирпича — огарок свечи в луже застывшего воска, спичечный коробок, рассыпавшийся в труху.
Это было не логово. Это было убежище.
И тут Алиса поняла. Это не место, где с ней *это* случилось. Это место, куда она сбежала *после*. Сюда, в эту холодную, тёмную нору, она заползла, травмированная, уничтоженная. И провела здесь… часы? Сутки? Рядом с лежанкой валялся смятый, истлевший пакет из-под каких-то сухарей. И ещё… маленькая, розовая заколка-невидимка. Такая, как носила мама на старых фотографиях.
Алиса подошла, подняла её. Металл был холодным. Она сжала его в ладони, чувствуя, как всё внутри неё переворачивается.
Мамы здесь не было. Не было давно. Эти следы были старше, чем сама Алиса. Мама привела её сюда. К месту, где она пыталась спрятаться от мира и от самой себя. К истоку своей тишины.
Но зачем? Чтобы показать эту жуткую нору и снова исчезнуть?
Отчаяние и злость начали душить Алису. Она выдохнула, и в луче фонарика её дыхание встало белым паром. И тогда она увидела. На стене, прямо напротив лежанки. Кто-то чем-то острым, может, гвоздём, выцарапал на штукатурке слова. Не крик, не проклятье. Простые, ровные буквы, выведенные с невероятным усилием воли:
«Я ВЫЖИЛА. ЗДЕСЬ».
А под ними, уже другим почерком, более неровным, как будто писалось в темноте на ощупь:
«И ОНА ТОЖЕ ВЫЖИВЕТ».
«Она». Это… это про неё? Про Алису, которая ещё даже не родилась?
Алиса опустилась на колени перед этой надписью. Она не могла дышать. Она протянула руку, коснулась шершавых, холодных букв. И тут её взгляд упал на пол, прямо под надписью. Там, на пыли, лежал ещё один маленький белый конверт. Современный, чистый. На нём всё то же имя: «Алисе».
Дрожащими от холода и эмоций руками она вскрыла его. Внутри лежал сложенный в несколько раз листок. И на нём — текст. Первый текст от матери за все эти годы, который не был запиской «Прости, молчу». Он был написан тем самым чётким, с нажимом почерком, что и на конверте с картой.
«Алиса. Если ты читаешь это, значит, ты нашла моё первое убежище. Место, где я начала собирать себя по кусочкам. Я не могла привести тебя прямо туда, где всё случилось. Я не могу туда вернуться. Но я могу привести тебя сюда. К началу пути. К тому, с чего началась наша жизнь — твоя и моя. Ты родилась через девять месяцев после этой ночи. Ты — не «несмотря на». Ты — моя причина выжить. Выжить и молчать, чтобы защитить тебя от этой правды, пока ты не станешь достаточно сильной. Теперь ты сильная. Иди дальше. Спроси в городе о том дне. Узнай. А потом найди меня. Я буду там, где началась «я», а не та, что выжила. Дом 14 по улице Молодёжной. Наша первая квартира. Ключ от подъезда — под третьим цветочным горшком слева. Я жду. Мама».
Алиса сидела на холодном, пыльном полу подвала, сжимая в одной руке розовую заколку, а в другой — это письмо. Слёзы текли по её лицу беззвучно, горячими ручьями, оставляя чистые полосы на грязных щеках.
Теперь она знала. Мама не исчезла. Она отправила её в это путешествие. Сначала сюда, к ране. А потом — к себе. Но между этими точками лежала правда. Правда, которую Алиса должна была добыть сама.
Она поднялась на ноги, вытерла лицо. Спрятала письмо и заколку во внутренний карман. Последний раз осветила фонариком надпись на стене: «И ОНА ТОЖЕ ВЫЖИВЕТ».
- Да, — подумала Алиса, поднимаясь по лестнице к свету. — Выживу. Чтобы найти тебя
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...
Начало истории, если кто ещё не прочитал и ниже продолжение