— Прости, молчу, — её последняя записка. А потом она оставила карту и исчезла. Я узнала про ЭТО в день, когда мама перестала молчать
Поднявшись из подвала, Алиса оказалась в другом мире. Не в физическом — всё тот же заброшенный пустырь, серая река, ржавые корпуса. Но внутри неё всё перевернулось. Каждый вдох теперь был наполнен историей. Холодный ветер с реки теперь казался дыханием того прошлого, которое она вдруг начала чувствовать кожей.
Она стояла, глядя на зловещее здание котельной, и представляла её. Не сегодняшнюю мать, а ту, девятнадцатилетнюю девушку. Избитую, потерявшую веру во всё, с разорванной в клочья душой. Как она ползла сюда, в эту дыру... Как нашла силы не умереть, а спрятаться... Как потом, через часы или сутки, выбралась отсюда и пошла дальше...
Алиса сунула руку в карман, сжала холодную розовую заколку. «Я выжила. Здесь». Эти слова горели у неё в голове, как клеймо. Она выжила. И это место было не просто точкой на карте. Это была первая страница. Страница, с которой началась книга под названием «Молчание».
Теперь нужно было прочитать остальное. Узнать, что было до. Узнать правду, которую город хранил два десятка лет. Идти по следам матери, как следопыт. Как дочери, которая хочет спасти мать.
Она вышла с промзоны, прошла пару кварталов с бараками и вышла на более-менее оживлённую улицу. Здесь были люди. Пожилая женщина с авоськой, мужчина с собакой, пара подростков. Живые, обычные люди, которые не знали, что по их улице двадцать лет назад шла сломанная девушка. Алиса чувствовала себя призраком, наблюдателем из другого времени.
Она зашла в первый попавшийся продуктовый магазин — маленький, заставленный лотками, с сидящей за кассой хмурой женщиной лет пятидесяти. Купила бутылку воды. Руки у неё всё ещё дрожали.
— Скажите, — голос её звучал хрипло и неуверенно. — Вы тут давно живёте?
Женщина посмотрела на неё с безразличной подозрительностью.
— А чё надо?
— Я… я ищу информацию про один старый случай. Лет двадцать назад. Может, слышали? Про девушку, которая… исчезла. Ненадолго. Её потом нашли в районе старой котельной.
Лицо кассирши изменилось. Безразличие сменилось настороженным интересом. Она оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто.
— Ты про Машку, что ли? Машу Семёнову?
Сердце Алисы упало, а потом забилось с невероятной силой. Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
Кассирша (на бейджике было «Зинаида») наклонилась через прилавок, понизив голос.
— Ну, слухи тогда ходили, да. Девчонка пропала. С работы не вернулась домой. Родители забили тревогу. Милицию вызвали. Искали, искали… А потом она сама объявилась. Через… сутки, кажется. Говорили, нашли её в тех развалинах. В шоке, вся в синяках. Молчала как рыба. Ничего не рассказала. Совсем.
— А… а что случилось? — прошептала Алиса.
— Да кто ж его знает, деточка, — Зинаида вздохнула, разглаживая полиэтиленовый пакет. — Все понимали, ничего не понимая. Девка симпатичная была. Весёлая. И — раз! Как подменили. Потом она быстро отсюда съехала. Слышала, замуж вышла, ребёнка родила. А история эта… её тихо-тихо замяли. Дело заводили и закрыли. Неудобно было, наверное. Для статистики. Да и кому охота было ковыряться, если сама пострадавшая молчит? Да и заявление сами и забрали, вроде.
— А её родители? — спросила Алиса. Она никогда не видела бабушку с дедушкой по маминой линии. Они умерли, когда она была маленькой, так всегда говорили.
— Отец её, Семён, — Зинаида покачала головой, — он после этого случая сильно запил. Не пережил, бедняга. Мать, Анна, долго болела. Обоих уже в могиле. Домик ихний на Молодёжной потом продали.
Улица Молодёжная. Дом 14. Ключ под горшком. Там ждёт мама.
— Спасибо, — еле выдавила из себя Алиса, хватая свою бутылку.
— Ты ей кто, кстати? — прищурилась Зинаида.
Алиса замерла на полпути к двери.
— Я… я блогер, просто интересуюсь историями города, — солгала она и выбежала на улицу, оставив кассиршу с её догадками.
Она шла, не разбирая дороги. В голове гудело: «синяки», «шок», «молчала как рыба», «замяли». Каждая фраза была как удар хлыстом. Она представляла бабушку с дедушкой, их боль, их разрушенные жизни. Всё это было частью её наследства. Частью той тишины, в которой она выросла.
Она наткнулась на маленький, запущенный сквер со скамейками. У одной из них сидел пожилой мужчина в потрёпанной фуражке, кормил голубей. Что-то в его осанке, в задумчивом взгляде показалось Алисе… знакомым. Она подошла.
— Простите, можно присесть?
Старик кивнул, не глядя на неё, подбрасывая крошки птицам.
Алиса сидела, сжимая в руках бутылку, собираясь с духом. Как спрашивать? С чего начать?
— Вы… вы давно в этом районе живёте? — наконец выдавила она.
— Родился тут, — хрипло ответил старик. — И помру, тут же.
— Вы не помните… случай один? Лет двадцать назад? Девушку, Марию Семёнову?
Старик перестал кормить голубей. Повернул к ней своё морщинистое лицо. Глаза были мутными, но очень внимательными.
— А тебе-то Маша Семёнова зачем? — спросил он без энтузиазма.
«Маша». Он назвал её «Машей». Значит, знал лично.
— Я её… дочь, — неожиданно для себя сказала Алиса. Враньё уже не имело смысла.
Старик широко открыл глаза. Он долго, пристально смотрел на неё, словно ища сходство.
— Господи… — прошептал он. — Вылитая. Только глаза… глаза другие. Не такие разбитые.
Он тяжело вздохнул, откинулся на спинку скамейки.
— Так она жива-здорова? Вышла замуж, как слышал?
— Да, — кивнула Алиса. — Но… она никогда ничего не рассказывала. О том, что случилось.
— И не расскажет, — уверенно сказал старик. — Не сможет. Шрам на душе — он глубже, чем на теле.
— Вы… вы что-то знаете? Видели что-то тогда?
Старик помолчал, глядя в пустоту.
— Я тогда участковым был. Не здесь, на соседнем. Но дело это всё равно мимо меня не прошло. Коллеги говорили. И я… я видел её, когда её привезли в отделение. Я заходил по другому вопросу. Она сидела в кабинете, закутавшись в какое-то одеяло, которое ей следователь Алла Сергеевна дала. Сидела и смотрела в стену. Молча. А глаза… Господи, глаза. В них был такой ужас, что смотреть было невозможно. Я, видавший всякое, аж мороз по коже продрал.
Алиса слушала, затаив дыхание, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза.
— А что… что с тем, кто это сделал? — спросила она, боясь услышать ответ.
Старик горько усмехнулся.
— Ничего. Ни-че-го. Она не дала показаний. Не опознала никого. Отказалась от медосвидетельствования. Наш начальник тогда решил — нечего дело раздувать, если сама жертва молчит. Мол, сама, наверное, виновата, напилась, напросилась. Дело тихонько закрыли. Я ещё говорю как же так. А потом, а я… я позже уволился. Не смог после этого в форме ходить. Совесть не позволила.
Он повернулся к Алисе, и в его старых глазах стояли слёзы.
— Скажи ей, своей маме… Скажи, что старый участковый Иван из пятого отделения… что он просит у неё прощения. За всех нас. За то, что не защитили. За то, что не нашли. За то, что позволили тому ублюдку ходить на свободе.
Алиса не могла говорить. Она только кивнула, сжав его костлявую, тёплую руку.
— Она… она сильная, — смогла выдавить она наконец.
— Сильная, — согласился Иван. — Чтобы выжить после такого и ещё ребёнка вырастить… это сила нечеловеческая. Ты береги её.
— Я постараюсь, — прошептала Алиса, вставая. — Спасибо вам.
Она уходила, а он снова начал кидать хлебушек голубям, погрузившись в свои тяжёлые воспоминания.
Теперь у Алисы была картина. Неполная, страшная, но картина. Молчание матери было не просто личной травмой. Это была круговая порука беспомощности и равнодушия. Её заставили молчать дважды: сначала насильник — страхом и болью, потом система — равнодушием и «неудобностью» дела. И она выбрала молчать дальше, чтобы оградить свою будущую дочь, свой новый мир от этой грязи и ужаса.
Алиса шла по улицам, и каждый звук — смех из открытого окна, лай собаки, грохот грузовика — отдавался в ней странным эхом. Она слышала за ними другое: тишину того отдела милиции, тишину бабушкиного дома после похорон деда, тишину своей детской, когда мать стояла у окна в День Тишины.
Она нашла улицу Молодёжную. Небольшую, уютную, с одноэтажными домиками. Дом 14 был таким же, как все: деревянный, немного покосившийся, с палисадником. В палисаднике у крыльца действительно стояли цветочные горшки. Алиса подошла, отодвинула третий слева. Под ним лежал старый, простой ключ.
Её сердце колотилось. Мама наверное была за этой дверью. Та самая мама, которая прошла через ад и привела её по этому же пути. Что она ей скажет? Как будет выглядеть? Алиса взяла ключ, вставила в скважину. Дверь открылась с тихим скрипом.
Внутри пахло старым деревом, и… и свежей краской. Она вошла в маленький коридор. Справа была дверь в квартиру. Она была приоткрыта.
— Мама? — позвала Алиса тихо.
Она вошла. Квартира была пустой. Совершенно пустой. Ни мебели, ни вещей. Полы были вымыты, стены свежевыкрашены в белый цвет. Солнечный луч падал из окна, освещая облачко пыли, танцующее в воздухе.
И только посередине гостиной, на чистом полу, лежал матрас. И на нём сидела Мария.
Она сидела, поджав ноги, обхватив колени руками. Была одета в простые джинсы и свитер. Лицо было бледным, осунувшимся, но чистым. И на нём не было той каменной маски, что Алиса видела в Дни Тишины. Была лишь глубокая, бездонная усталость. И ожидание.
Они смотрели друг на друга через пустоту комнаты. Минуту. Две.
— Ты пришла, — наконец сказала Мария. Её голос был тихим, хриплым от долгого молчания, но это был её настоящий голос.
— Я пришла, — кивнула Алиса, не в силах сдвинуться с места. — Я… я была там. В котельной.
— Я знаю.
— Я говорила с людьми.
Мария закрыла глаза, как от боли.
— Что они сказали?
— Что ты была в шоке. Что дело замяли. Что старый участковый просит у тебя прощения.
По лицу матери пробежала судорога. Она кивнула, не открывая глаз.
— А что… что случилось, мама? — спросила Алиса, и её голос задрожал. — Кто он? Что он сделал?
Мария открыла глаза. Они были сухими и очень-очень старыми.
— Я не помню его лица, Алиса. И это самое страшное. Я помню запах. Табака и чего-то кислого. Удары, удары и снова удары. Помню боль. Ужасную, разрывающую боль. Помню громкий звук своего крика, который застревал в горле. Помню, как потом лежала в грязи и смотрела на звёзды, думая, что умру. А потом… потом я побежала. Не знаю куда. Просто бежала, пока ноги не подкосились. И нашла ту дыру. И спряталась там. Как зверь.
Она говорила ровным, монотонным голосом, как будто читала доклад о чужой жизни.
— Я сидела там и думала: «Всё. Теперь я — это. Только это. Боль и грязь». А потом… потом я почувствовала тошноту. И поняла. Не сразу. Через несколько недель. Что я беременна.
Она посмотрела прямо на Алису.
— И я ненавидела тебя. Ненавидела каждый день. Я хотела избавиться. От воспоминаний, от тела, от… от тебя. Но что-то внутри меня… что-то сломанное и жалкое… цеплялось за жизнь. За твою жизнь. Ты стала единственной причиной не сдаться. Ты была моей заложницей и моим спасителем одновременно.
Алиса слушала, и мир вокруг неё рушился и собирался заново. Она была ребёнком ненависти. И ребёнком спасения.
— Почему ты никогда не рассказала? Папе? Мне?
— Папе… — Мария горько усмехнулась. — Я боялась, что он посмотрит на меня с отвращением. Или, что хуже, с жалостью. А ты… Я хотела защитить тебя. От этой правды. От знания, что ты родилась от… от насилия. Я думала, если я буду молчать, то и боль умрёт со мной. Не передастся тебе. Но я ошиблась. Боль передаётся через тишину. Через взгляды. Через непроизнесённые слова. Я видела, как ты страдаешь каждый год. И я поняла — мой долг не скрывать правду от тебя, а дать её тебе, когда ты сможешь её вынести. Когда станешь взрослой. Чтобы ты могла решить, что с ней делать. Простить меня или возненавидеть. Принять своё начало или отречься от него.
Она встала, подошла к окну. Стояла спиной.
— Этот дом… здесь я выросла. Здесь меня искали родители, когда я пропала. Здесь я вернулась после… после всего. И здесь я решила родить тебя. И уехать. Начать всё с чистого листа. С молчания. А теперь… теперь я вернулась, чтобы стереть последние следы. Продаю этот дом. Крашу стены. Замазываю прошлое.
Она обернулась. На её лице были слёзы. Впервые за все эти годы Алиса видела, как её мать плачет.
— Но тебя не замажешь, Алиса. Ты — живое доказательство того, что я выжила. И я не знаю… гордиться этим или стыдиться. Я не знаю, кто ты для меня теперь. Напоминание о кошмаре или лучшее, что я сделала в жизни.
Алиса сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она подошла к матери, стоявшей у окна, и взяла её за руку. Та же холодная, знакомая рука.
— Я твоя дочь, — просто сказала Алиса. — И ты — моя мама. Всё остальное… всё остальное просто история. Страшная, ужасная история. Но она — наша. И молчание её не исцелило. Может, сейчас, когда мы начнём говорить, станет легче.
Мария смотрела на неё, и слёзы текли по её лицу беззвучно. Она не обнимала Алису. Она просто держала её руку, как когда-то в тот вечер год назад.
— Я так устала молчать, — прошептала она. — Один день в году… это было недостаточно. Я молчала всегда. С тобой, с Колей, с самой собой.
— Тогда давай перестанем, — сказала Алиса. — Сейчас. Скажи мне всё. Всё, что помнишь. Всё, что болит. Не в День Тишины. А сейчас. В день моего рождения.
И Мария начала говорить. Сначала с трудом, обрываясь, плача. Потом всё быстрее, словно прорвало плотину, которую двадцать лет сдерживала воля одного человека. Она говорила о страхе, о стыде, о ненависти к себе, о любви к мужу, которая смешалась с благодарностью и виной. О первых годах Алисы, когда каждый её крик отзывался в матери паникой, а каждую улыбку Мария воспринимала как чудо. О Днях Тишины, которые были не ритуалом, а единственным способом позволить боли выйти наружу, не разорвав её на части.
Алиса слушала. Слушала и плакала. Они сидели на полу пустой квартиры, в луче заходящего солнца, держась за руки, и наконец-то говорили. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь года лжи и молчаний.
Тишина кончилась. Начался шум правды. Он был душераздирающим, невыносимым, болезненным. Но он был. И в этом уже была маленькая победа
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...
Начало истории, если кто ещё не прочитал? продолжение ниже