Каждое 18 апреля мать переставала говорить. Все эти 10 лет она просто замолкала. А в этом году она ушла, оставив ключ к этой загадке своего молчания...
Кухня замолкала за десять минут до полуночи. Это было заметно по маме. Не по звукам — посуда все так же звякала в раковине, чайник гудел на плите, — а по ней. По резкому обрыву фразы на середине. По тому, как её плечи, только что мягко покачивающиеся в такт какой-то старой песне, которую она напевала себе под нос, вдруг замирали и опускались. Как будто кто-то выключил внутри неё звук.
Алиса наблюдала из-за косяка своей комнаты, затаившись и не дыша. Шёл десятый год её личного наблюдения. Она отсчитывала их с семи, когда впервые *поняла*, что это не просто «мама сегодня не разговаривает», а что-то другое. Что-то твёрдое и непроницаемое, как стеклянный колпак, опускающийся на неё раз в год.
Мама вытерла руки полотенцем, аккуратно сложила его на вешалке. Подошла к кухонному календарю — простому, с видами природы. Обвела пальцем дату завтрашнего числа. Восемнадцатое апреля. Потом её палец замер, прилип к глянцевой бумаге. Она стояла так, не двигаясь, целую минуту. Её лицо на профиле стало гладким, каменным. Алисе, откуда она смотрела, казалось, что мама просто… выключается.
— Мам? — тихо позвала она, уже зная, что ответа не будет.
Мария, да, её маму зовут именно так, вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Она медленно повернула голову. Её глаза встретились с глазами дочери, но в них не было привычного тепла, вечерней усталости. В них была пустота. Или, нет, не пустота. Что-то настолько глубокое и тёмное, что Алиса невольно отшатнулась.
Мария мягко, но очень решительно покачала головой. *Нет*. Ещё не время.
Потом она подошла к холодильнику и прикрепила магнитом записку. Алиса знала, что там написано, ещё до того, как прочитала. Каждый год одно и то же, разным почерком — то нервным и острым, то усталым и округлым: «Прости. Молчу. Люблю. Не волнуйся. Всё как обычно».
Отец, Николай, проходил из гостиной на кухню с пустой кружкой в руках.
— Маш, чайку? — спросил он, и в его голосе уже звучала осторожность, предчувствие.
Мария повернулась к нему. Просто посмотрела. Это был не взгляд жены. Это был взгляд человека из другого измерения, который смотрит сквозь тебя на что-то, чего ты никогда не увидишь. Николай вздохнул, поставил кружку. Он подошёл, попытался обнять её за плечи.
— Ладно, — прошептал он. — Ладно, родная.
Она не отстранилась, но и не обняла его в ответ. Она была как манекен. Потом аккуратно освободилась из-под его руки и пошла в спальню. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Наступило 18 апреля. День Тишины.
Утро началось с привычного, выверенного годами абсурда.
Алиса спустилась на кухню. Папа уже суетился у плиты. На столе стояли две тарелки с яичницей. На третьем месте лежала та же записка с холодильника. Мамино место было пустым.
— Она ещё спит? — спросила Алиса, хотя знала ответ.
— Нет, — тихо ответил отец, помешивая кофе. — Уже встала. В душе. Потом уйдёт в сад. Или просто будет сидеть в комнате.
— Пап, но *почему*? — вырвалось у Алисы. Она слышала, как её голос становится визгливым, детским. — Сегодня же суббота! У нас была договорённость поехать в торговый центр, выбрать мне платье на выпускной! Она *обещала*!
— Алиса, — сказал отец устало, поставив перед ней кружку. — Не сегодня. Ты же знаешь. Это число.
— Я ничего не знаю! Я знаю только, что каждый год в этот день у меня нет матери! Что с ней? Что случилось? Почему нельзя сказать?
Отец сел напротив, провёл рукой по лицу. Он выглядел постаревшим за одну ночь.
— Произошло… что-то очень плохое. Давно. Ей тяжело. Это её способ… справиться. Уважай это.
— «Уважай это»! — передразнила его Алиса, и слёзы гневно выступили у неё на глазах. — А кто подумает обо мне? Мне сегодня тоже тяжело! Мне *всегда* в этот день тяжело! Мне страшно! Я ненавижу этот день!
Дверь приоткрылась. В кухню вошла Мария. Она была одета в старые, потрёпанные спортивные штаны и просторную футболку, волосы собраны в небрежный хвост. Она не посмотрела ни на кого. Прошла к окну и уставилась в сад, где распускались первые почки на яблоне. Спина её была прямая и непробиваемая.
Весь воздух в комнате будто сгустился, стал тяжёлым, как сироп. Алиса смотрела на эту спину. Всё её существо бунтовало. Она видела, как папа беспомощно смотрит то на неё, то на маму. Видела, как мамины пальцы слегка дрожат, сжатые в кулаки по швам.
— Мама, — сказала Алиса, и голос её дрогнул. — Мам, посмотри на меня. Пожалуйста. Хоть в этом году.
Никакой реакции. Только продолжающаяся тишина, которая звенела в ушах.
— Мама, мы же договаривались! Выбрать платье! Помнишь? Ты говорила, что это важно, это мой первый взрослый выбор… Мама!
Она вскочила, подлетела к окну, стала рядом. Заглянула в лицо матери. Мария смотрела прямо перед собой. Её глаза были сухие и пустые. Но в глубине, где-то за этой пустотой, Алисе показалось, что копошится что-то живое и дико страдающее. Как зверь в клетке.
— Скажи хоть что-нибудь! Хоть слово! Хоть «отстань»! — закричала Алиса, хватая её за руку. Рука была холодной и напряжённой, как деревянная. — Я твоя дочь! Я имею право знать! Почему ты делаешь нам так больно? Почему ты каждый год превращаешься в статую?
Слёзы текли по её лицу горячими ручьями. Она трясла эту холодную руку.
— Ненавижу! Слышишь? Ненавижу этот день! Ненавижу твоё молчание! Мне кажется, ты просто нас не любишь! Не любишь *меня*!
Это была неправда. Ужасная, злая, детская неправда. Но она вырвалась наружу, потому что другого выхода для боли не было.
Мария медленно, с огромным усилием, словно против невидимой силы, отвела взгляд от окна и посмотрела на дочь. Не в глаза, а куда-то в район подбородка. Потом её взгляд медленно пополз вверх. И встретился с глазами Алисы. В них не было упрёка. Не было гнева. Там была такая бездна муки, такого немого, кричащего отчаяния, что Алисе физически стало плохо. Её собственные рыдания застряли в горле. Она отпрянула, как от удара.
Мария снова повернулась к окну. Всё. Сеанс связи окончен. Клетка, открывшись на мгновение, снова захлопнулась.
Николай подошёл, обнял Алису, прижал к себе. Она рыдала, уткнувшись лицом в его грудь, трясясь всем телом.
— Тише, солнышко, тише, — шептал он, и в его голосе тоже стояли слёзы. — Она не хотела тебя обидеть. Она просто… не может. Поверь мне, она не может.
— Почему? — всхлипывала Алиса. — Папа, скажи мне почему! Я уже почти взрослая! Мне семнадцать! Я могу понять!
Николай лишь качал головой, глядя на неподвижную фигуру жены. В его глазах была не просто грусть, а растерянность. Как у человека, который двадцать лет стоит перед запертой дверью и не знает, где ключ.
— Не я давал обещание, — глухо произнёс он. — И не мне его нарушать.
***
Весь день прошёл под знаком этой ледяной, гнетущей тишины. Она была везде. Она впиталась в стены, в мебель, в воздух. Мария перемещалась по дому бесшумной тенью. Она полила цветы, переставила несколько книг на полке, села в кресло с нераскрытым журналом. Она существовала, но её не было.
Алиса пыталась заниматься чем угодно — учебой, сериалами, музыкой в наушниках на полную громкость. Но везде её преследовало это молчание. Оно было громче любого шума. В нём звучал её собственный сегодняшний крик: «Ненавижу!»
К вечеру гнев и обида сменились щемящей, тоскливой виной. Она подошла к двери гостиной. Мама сидела в том же кресле, в позе, которая не менялась часами. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях.
— Мам, — тихо сказала Алиса с порога. — Я… я не хотела так говорить. Прости.
Мария не шевельнулась.
— Просто мне страшно. Мне каждый год в этот день кажется, что я теряю тебя. Что ты куда-то уходишь, где меня нет. И я не знаю, как тебя вернуть.
Она сделала шаг внутрь.
— Я не хочу твою боль. Я хочу свою маму. Пожалуйста.
Мария медленно подняла голову. Её лицо было осунувшимся, серым. В глазах, казалось, не осталось ни одной мысли. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. Она посмотрела на Алису, и в этот раз взгляд был просто пустым. Как будто все силы, включая силы страдания, были уже на исходе.
Она медленно подняла руку и жестом, слабым и нерешительным, позвала дочь.
Алиса подошла, опустилась на корточки рядом с креслом. Мария протянула руку и коснулась её щеки. Прикосновение было лёгким, как дуновение, и холодным. Потом она отвела руку и указательным пальцем медленно, с невероятной концентрацией, провела по Алисиной ладони. Сначала вертикальную линию. Потом горизонтальную, пересекающую первую. Буква «Т»? Нет. Плюс. Или… крест.
Потом она сжала руку Алисы в своей и поднесла её к своему сердцу. Сильно прижала. Алиса чувствовала сквозь ткань футболки ровные, чуть учащённые удары.
«Боль», — прочитала Алиса в её глазах. «Здесь боль».
Потом мать отпустила её руку, вздохнула так глубоко, словно этот вздох шёл со дна её души, и снова уставилась в пространство.
Алиса ушла, чувствуя себя одновременно ближе и дальше от неё, чем когда-либо.
***
Перед сном Алиса зашла в их спальню попрощаться с отцом. Мария уже лежала на своей стороне кровати, отвернувшись к стене, одеяло подтянуто до подбородка. Она казалась очень маленькой.
— Спокойной ночи, мам, — прошептала Алиса. — Завтра… завтра всё будет как обычно, да?
Никакой реакции. Только ровное, натянутое дыхание.
Николай, сидевший уже в своей постели с книгой, кивнул ей.
— Конечно, солнышко. Всё будет как всегда. Иди спи.
Алиса уже была в дверях, когда движение привлекло её внимание.
Мария повернулась. Она села на кровати. Её лицо в свете ночника было бледным и серьёзным. Она посмотрела прямо на Алису. Потом её взгляд медленно, настойчиво переместился на стену, где висел тот же самый календарь с видами природы, что и на кухне. Она подняла руку и указательным пальцем, чётко и ясно, ткнула в дату. Не в сегодняшнюю. Не в завтрашнюю. Она ткнула в дату, отмеченную через год. Восемнадцатое апреля. Но уже следующее.
Потом она перевела этот пронзительный, почти горящий взгляд на дочь. И медленно, с невероятной тяжестью, кивнула. Один раз. Как клятва. Как обещание. Как приговор.
«В следующий раз».
Рука опустилась. Она снова легла, повернувшись к стене.
Алиса застыла в дверном проёме, сердце колотилось где-то в горле. Эти два слова, сказанные без единого звука, прозвучали в тишине громче любого крика. Это было не «подожди». Это было «в следующий раз».
Отец, похоже, ничего не заметил. Он уже углубился чтением книги.
Алиса вышла в коридор, прикрыла дверь и прислонилась к прохладной стене, пытаясь перевести дух. Годовой ритуал почти закончился. Но в воздухе, густом от невысказанного, висело новое, щемящее ожидание. Тишина отступила, унося с собой сегодняшние слёзы и скандалы, но оставив после себя один-единственный, оглушающий внутренний вопрос:
- Что будет в следующий раз?
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...
Продолжение, для тех, кто хочет знать что будет дальше и не боится