— Ты уверен, что твой отец нормально доедет? У него сегодня спина болела сильнее обычного, я видела, как он морщился, когда садился в кресло, — Софья аккуратно расправляла складки на принесенном с работы образце бархата. Она часто брала работу на дом, обдумывая концепции новых витрин для осенней коллекции.
— Он крепкий мужик, Сонь. Если сказал, что доедет, значит, доедет. Тем более, в его машине сиденье с такой поддержкой, что мне самому завидно. Я ему там климат настроил еще месяц назад, дует так, чтобы поясницу не тянуло, — Степан отложил планшет с графиками температуры и потер переносицу. — Меня больше беспокоит не его спина, а то, что скоро приедет твой отец.
— Ох, не напоминай.
— Нет, я напомню. В прошлый раз он полвечера рассуждал, сколько стоит мой набор инструментов. А когда узнал цену вакуумного насоса, чуть не поперхнулся чаем.
— Папа такой, какой есть. Ему кажется, что мир ему недодал, — вздохнула Софья, откладывая ткань. — Он считает, что если он тридцать лет отстоял у станка, то ему все должны. А то, что ты лазишь по фасадам и дышишь фреоном, или что я таскаю манекены, которые весят как чугунный мост, он не видит. Для него это «картинки переставлять».
— Ладно, манекены. Главное, чтобы он батю не цеплял. У моего отца терпение ангельское, конечно, закаленное болями и производственными совещаниями в прошлом, но и оно не безграничное.
Книги автора на ЛитРес
Степан встал и подошел к окну. Вечер опускался на город, но описывать то, что было за стеклом, не имело смысла — там просто текла жизнь, до которой сейчас никому не было дела. В квартире висело напряжение предстоящих выходных.
Степан был мастером своего дела. Не просто «кондейщиком», как пренебрежительно называл его тесть, а инженером систем микроклимата. Он знал, как заставить воздух двигаться правильно, чтобы в помещении было свежо, но не холодно. Его руки, вечно в мелких царапинах от металлических решеток и крепежей, были руками человека уверенного в своем ремесле.
Софья была ему под стать. Специалист по визуальному мерчендайзингу — её профессия звучала непонятно для старшего поколения. Но именно она создавала те самые витрины, мимо которых невозможно было пройти. Она знала психологию цвета, композицию света и то, как заставить человека захотеть купить пальто, просто взглянув на то, как небрежно наброшен шарф на пластиковые плечи манекена. У неё был вкус и стальной характер, спрятанный за внешней мягкостью.
Конфликт, назревавший в их семье, был подобен медленной утечке газа: запаха почти нет, но искра может разнести всё в щепки.
В эти выходные в их квартире, взятой в ипотеку и обставленной с любовью, должны были пересечься две вселенные. Вселенная отца Степана — Бориса Игнатьевича, человека, заплатившего здоровьем за своё благосостояние, и вселенная отца Софьи — Олега Петровича, человека, съедаемого черной завистью.
Борис Игнатьевич был инвалидом. Серьезная авария в цеху десять лет назад повредила ему позвоночник. Теперь он передвигался, опираясь на две трости с удобными анатомическими рукоятками. Ходил медленно, переставляя ноги с видимым усилием, но никогда не жаловался. Производство, признавшее свою вину, выплатило ему солидную компенсацию и продолжало платить внушительную пенсию, сверх государственной. Эти деньги, плюс накопления и грамотные инвестиции в прошлом, позволяли ему жить достойно. У него была отличная, дорогая машина — огромный черный внедорожник, переоборудованный под ручное управление, хотя ногами он тоже мог работать, но быстро уставал.
Этот автомобиль был для Олега Петровича как красная тряпка для быка.
— Знаешь, Стёп, — сказала Софья, помолчав. — Я вчера говорила с мамой. Она пыталась отца урезонить, говорила, чтобы он не лез. Но он сейчас на взводе. Говорит, на заводе опять премии лишили. Боюсь, он будет искать, на ком сорваться.
— Пусть срывается на телевизоре, — жестко ответил Степан. — Мой отец приезжает к внукам, которых пока нет, но он всегда говорит «к детям», то есть к нам. Он имеет право быть у нас в гостях.
— Я понимаю. Я сама поговорю с папой, как только он переступит порог. Предупрежу.
Но предупреждения редко работают с людьми, уверенными в своем праве на хамство.
***
Олег Петрович приехал в субботу утром. Он был грузным мужчиной с вечно недовольным лицом и руками, въевшимися в мазут, который не отмывался никаким мылом. Он вошел в квартиру хозяином, громко хлопнув дверью.
— Здорово, молодежь! — гаркнул он, бросая сумку с дачными овощами на пол, хотя Софья сто раз просила ставить на коврик. — Че, спите еще? Трудяги, блин.
— Привет, пап, — Софья вышла в коридор, вытирая руки полотенцем. — Мы уже давно на ногах. Проходи, мой руки.
— Да ладно, мы не гордые, — хмыкнул он, но в ванную пошел.
Следом за ним, спустя час, приехал Борис Игнатьевич. Его появление было совсем иным. Звонок в дверь был деликатным. Когда Степан открыл, отец стоял, опираясь на трости, и улыбался.
— Привет, сын. Не помешал?
— Заходи, батя, рад тебя видеть. Давай помогу пальто снять.
Борис Игнатьевич передвигался тяжело. Каждый шаг давался ему через преодоление, но он старался держать спину прямо, насколько это было возможно. На нем была, качественная куртка, добротные ботинки — он не экономил на комфорте, потому что любой дискомфорт отзывался болью.
Олег Петрович вышел из кухни, жуя бутерброд. Его глаза сразу же сузились, сканируя свата.
— О, буржуи подтянулись! — вместо приветствия выдал он. — Здорово, Борис. Че, на танке своем приехал? Двор не перекрыл? А то у нас люди простые, могут и гвоздиком пройтись.
— Здравствуй, Олег, — спокойно ответил Борис Игнатьевич. — Машина на парковке, никому не мешает. Как здоровье?
— А че мне сделается? Я ж не хрустальный, — Олег Петрович демонстративно похлопал себя по животу. — Пашу как вол, на своих двоих бегаю. Это тебе вот государство отвалило бабла, сидишь, кайфуешь.
Софья напряглась.
— Папа, пойдем, я тебе чай налью, — она попыталась увести отца на кухню.
— Да подожди ты, Сонька. Дай с человеком поговорить. Интересно же, как люди живут, которые не работают.
Олег Петрович прошел в гостиную и плюхнулся на диван. В отличие от свата, он чувствовал себя везде как дома, но в плохом смысле — ноги в носках он тут же водрузил на пуфик.
— Слышь, Борис, а че там, пенсию индексировали? — спросил он, ковыряя в зубах зубочисткой. — Я слышал, инвалидам опять накинули. Небось, больше моей зарплаты уже капает?
— Я не слежу за индексациями так пристально. Хватает — и слава Богу, — уклончиво ответил Борис, усаживаясь в кресло. Ему нужно было время, чтобы найти удобное положение для спины.
Олег Петрович фыркнул:
— «Не слежу». Ну да, когда карманы оттопыриваются, можно и не следить. А тут горбатишься, горбатишься, а на выхлопе — пшик. Несправедливо это. Вот ты, Борис, дома сидишь, в потолок плюешь. А бабки идут. Житуха!
Софья не выдержала:
— Папа! Борис Игнатьевич позвоночник сломал, если ты забыл. Какая же это «житуха»? Он каждый день на обезболивающих.
— Ой, да ладно! — махнул рукой отец. — Врачи понапишут диагнозов, лишь бы деньги драть. Вон он ходит же? Ходит. Значит, не все так плохо. Зато на крузаке рассекает. Лучше быть больным и богатым, чем здоровым и бедным, доча. Ты жизни не знаешь.
Олег Петрович верил в свою правоту свято. В его картине мира деньги, полученные за травму, были «халявой», «фартом». Он не чувствовал чужой боли, он чувствовал только отсутствие тяжести собственного кошелька.
Когда Степан уехал по срочному вызову — сломался серверный кондиционер в банке, и отказать было нельзя, — ситуация в квартире начала накаляться. Дома остались Софья, ее отец и Борис Игнатьевич. Мать Софьи, Галина, должна была приехать позже.
Олег Петрович слонялся по квартире, маясь от безделья. Его взгляд то и дело падал на ключи от машины Бориса, лежащие на комоде. Массивный брелок, кожаный чехол. Заветный пропуск в мир «крутых мужиков».
***
— Сонька, слышь, дело есть, — отец зашел на кухню, где дочь готовила ужин.
— Что такое, пап?
— Мне тут на дачу надо смотаться, я там насос забыл выключить. Или включить... короче, надо. Дай ключи от машины.
— От какой машины? — не поняла Софья. У них со Степаном была своя, но она стояла в ремонте — меняли колодки и диски.
— Ну не от вашей же развалюхи. От сватовой тачки. Вон ключи лежат. Я сгоняю быстро, туда-обратно. Заодно проверю, как этот танк прет.
Софья замерла с ножом в руке. Наглость отца переходила границы разумного.
— Пап, ты в своем уме? Это чужая машина. Дорогая машина. И она оборудована под Бориса Игнатьевича.
— Да че там оборудовано? Педали они и в Африке педали. Я водила со стажем, справлюсь. Че ей будет, железяке?
— Нет.
— В смысле «нет»?
— В прямом. Я не дам тебе ключи, и даже спрашивать Бориса Игнатьевича об этом не буду. Это неприлично.
Лицо Олега Петровича налилось краской.
— Неприлично? Отцу родному отказать — вот это неприлично! А попросить у буржуя, которому эта тачка так, игрушка, — это нормально. Ты че, дочь, совсем берега попутала? Зазналась?
Он резко развернулся и пошел в гостиную, где Борис читал книгу. Софья, предчувствуя беду, бросила готовку и поспешила следом.
— Борис! — громко сказал Олег, вставая посреди комнаты. — Выручай по-родственному.
Борис Игнатьевич поднял глаза от книги, снял очки.
— Слушаю. Что случилось?
— Да надо на фазенду метнуться. Моя ласточка не на ходу, аккумулятор сдох. Дай ключи от своего монстра на пару часов. Бензин залью, не вопрос.
Борис спокойно покачал головой.
— Извини, Олег, но нет.
— В смысле? Жалко, что ли?
— Дело не в жалости. Машина — это средство повышенной опасности. Страховка только на меня и на Степана. Да и управление там специфическое. Я не даю машину другим людям.
— Я тебе «другой»? Я тесть твоего сына! Родня! — голос Олега начал повышаться, переходя на визгливые ноты. — Че ты жмешься? У тебя бабла куры не клюют, если царапну — новую купишь.
— Разговор окончен, Олег. Машину я не дам. Скоро мне самому ехать домой.
И тут Олега прорвало. Крышка котла, в котором кипела многолетняя черная зависть, сорвалась.
— Ах ты ж жмот старый! — заорал он, брызгая слюной. — Разговор окончен? Ты мне указывать будешь? Сидишь тут, барин! Наворовал, схематозов накрутил с инвалидностью, и сидит! Я всю жизнь горбачусь, спину гну, а у меня даже «Жигулей» нормальных нет! А этот калека на джипе!
— Папа, замолчи немедленно! — крикнула Софья, вставая между мужчинами.
— Ты цыц, курица! — рявкнул на нее отец. — Защищаешь его? Конечно, он же с бабками! Продалась, доченька? Родного отца на хромого променяла?
Борис Игнатьевич начал подниматься. Медленно, опираясь на трости. Его лицо побледнело, но взгляд оставался твердым.
— Покиньте этот дом, Олег. Вы пьяны своей злобой.
— Я покину? Это ты сейчас вылетишь отсюда вместе со своими палками! — Олег сделал шаг вперед, его кулаки сжались. — Ты, кусок дефективный! Думаешь, если инвалид, так тебе все можно? Я тебя сейчас так отрихтую, что вообще не встанешь!
***
В комнате повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только сиплым дыханием Олега. Он был страшен в своей ненависти. Это была не просто бытовая ссора, это было желание уничтожить того, кто живет лучше.
Олег Петрович двинулся на свата. Он замахнулся, намереваясь то ли толкнуть, то ли ударить, который едва стоял на ногах.
— У, гнида жадная! — выдохнул он.
В этот момент что-то щелкнуло внутри Софьи. Всю жизнь она терпела. Терпела его ворчание, его насмешки над её работой, его вечное недовольство матерью, его поучения. Она боялась его громкого голоса, его тяжелой руки, которой он в детстве мог отвесить подзатыльник. Но сейчас, видя, как этот здоровый, налитый злобой бык идет на беспомощного интеллигентного человека, который был ей вторым отцом, её страх сгорел.
Вместо страха пришла первобытная, холодная, лютая злость.
Софья не строила планов. Она не думала о последствиях. Она просто превратилась в пружину, которая распрямилась.
Она подскочила к отцу в тот момент, когда его рука уже тянулась к воротнику рубашки Бориса Игнатьевича.
— Не смей! — её крик был не женским визгом, а рыком.
Софья схватила отца за плечо и с силой, которой от себя не ожидала, дернула его назад. Олег, не ожидавший нападения со спины, пошатнулся, но устоял. Он развернулся к дочери, глаза его налились кровью.
— Ты че творишь, дрянь?!
Но Софья уже не слышала. Она видела перед собой не отца, а врага. Врага, который пришел в её дом разрушать.
С размаху, вложив в удар весь вес своего тела, всю обиду за мать, за Степана, за свёкра, она ударила отца ладонью по лицу. Звук пощечины хлестнул как выстрел. Голова Олега мотнулась.
— Не! Смей! Его! Трогать! — чеканила она, и с каждым словом наносила новый удар.
Она била его по щекам, по плечам, толкала в грудь обеими руками. Ее идеально уложенные волосы растрепались, но ей было плевать. Она вцепилась в его засаленную рубашку.
Олег опешил. Он привык, что женщины в его семье — это покорные существа, которые плачут в уголке. Он не был готов к такому напору. Он попытался перехватить её руки, но Софья была быстрее.
— Вон отсюда! — визжала она, и этот крик шел из самой диафрагмы. — Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было!
Борис Игнатьевич, стоя немного в стороне, автоматически достал телефон. Возможно, он хотел вызвать полицию или Степана, но просто держал его в руке на уровне груди. Экран загорелся.
Олег, пытаясь отбиться от обезумевшей дочери, заметил этот телефон.
— Ах ты, скотина, снимаешь?! — заорал он, пятясь назад под градом ударов Софьи. — Компромат шьешь?! Подставить меня хотите, твари?!
Страх за собственную шкуру мгновенно вытеснил агрессию. Олег Петрович был трусом, как и все тираны. Он испугался, что видео попадет в сеть, на завод, в полицию. Что его лишат той самой работы, которой он кичился.
— Убери камеру! — взвизгнул он, закрываясь руками от пощечин Софьи.
Дочь, не переставая, толкала его к выходу. Она порвала ему карман на рубашке, пуговица отлетела и ударилась об паркет с жалобным звоном. Она пинала его ногами, не жалея своих дорогих домашних туфель.
— Ты жалок! — кричала она ему в лицо. — Ты завистливое ничтожество! Как ты смеешь открывать рот на него?! Он человек, а ты кто?
Олег Петрович был загнан в угол, в буквальном смысле — в угол прихожей.
— Сонька, ты одурела? Я твой отец! — прохрипел он, пытаясь найти опору ногами, но дочь снова толкнула его в грудь.
— У меня нет отца! — отрезала она. — У меня есть только муж и свекор. А ты — посторонний мужик, который пришел грабить и хамить. Вон!!!
Она распахнула входную дверь и с силой вытолкнула его на лестничную площадку. Олег споткнулся о порог, едва не упав, но удержался за перила. Его лицо горело огнем от пощечин, рубашка была распахнута, вид он имел жалкий и потрепанный.
— Ты мне еще... — начал он, грозя пальцем.
— Я сказала, вон! — Софья сделала движение, будто хочет броситься на него снова.
Отец дернулся, испуганно посмотрел на телефон в руках Бориса Игнатьевича, который виднелся в глубине коридора, смачно сплюнул на пол площадки и быстро, почти бегом, начал спускаться по лестнице, бормоча проклятия.
Софья с грохотом захлопнула дверь. Замки щелкнули один за другим. Она прижалась спиной к деревянному полотну. Ее трясло. Адреналин, который давал ей силы, начал уходить, оставляя место опустошению.
✨ Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»
Здесь живут рассказы, которые согревают душу и возвращают веру в людскую доброту.
В коридоре стало тихо. Борис Игнатьевич медленно подошел к невестке. Он тяжело опустился рядом с ней на банкетку, кряхтя и морщась от боли в спине.
— Сонечка... — тихо позвал он.
Она подняла на него глаза, полные слез.
— Борис Игнатьевич, простите... такой позор... Я на отца руку подняла... Как базарная баба...
Свекор тепло улыбнулся и положил свою широкую ладонь на ее дрожащую руку.
— Неужели ты это смогла? — в его голосе было не осуждение, а искреннее восхищение. — Я думал, он меня сейчас тростью моей же и приложит. А ты... как львица.
— Я просто... я так разозлилась, — всхлипнула Софья. — Он всю жизнь такой. Я больше не могла.
— Ты защитила семью, дочка. Ты защитила справедливость. Не каждый мужчина на такое способен, а ты смогла. Горжусь тобой.
Он протянул ей салфетку, которую достал из кармана.
Через час Борис Игнатьевич уехал. Он отказался от предложенного чая, сказав, что Софье нужно прийти в себя, а ему — дать спине покой. На прощание он обнял её крепко, по-отечески, чего никогда не делал её родной отец.
Вечером вернулся Степан. Он выглядел уставшим, руки были всё ещё грязные от пыли, но довольным — кондиционер в банке был запущен.
Войдя в квартиру, он сразу почувствовал, что что-то произошло. В воздухе висел тот странный, наэлектризованный остаток сильных эмоций, который бывает после грозы. Софья сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в одну точку.
— Сонь? Что случилось? Где все?
Она подняла на него глаза и попыталась улыбнуться, но губы дрожали.
— Папа... мой папа устроил скандал. Он хотел ударить твоего отца.
Степан мгновенно подобрался, его лицо окаменело.
— Что? Где он? Батя цел?
— Все нормально, — тихо сказала Софья. — Борис Игнатьевич уехал домой. А своего отца я... выгнала.
— Выгнала?
— Я его побила, Степ, — призналась она, и слезы снова покатились по щекам. — Я била его по лицу и вытолкала за дверь.
Степан замер. Он смотрел на свою хрупкую, утонченную жену, которая создавала красоту в витринах и боялась пауков. Он представил, что ей пришлось пережить, чтобы дойти до такого состояния. Он не стал задавать вопросов. Не стал спрашивать подробности. Он просто подошел к ней, сел рядом и крепко обнял.
Он молчал. Слова были не нужны. В этом молчании была безмерная благодарность. Он гладил её по волосам, целовал в макушку, и Софья чувствовала, как его спокойная сила перетекает в неё, залечивая душевные раны.
В тот вечер они не включали свет, просто сидели обнявшись.
Прошел месяц.
У Софьи был день рождения. Они не планировали большого торжества, просто ужин в семейном кругу.
Звонок в дверь раздался ровно в шесть. На пороге стояла Галина — мама Софьи, и её брат, Игорь. Они пришли с цветами и большим тортом.
Отца с ними не было.
Софья напряженно посмотрела на мать.
— Мам?
Галина вошла в квартиру, сняла плащ. Вид у нее был решительный, какого Софья давно не видела.
— С днем рождения, доченька, — она обняла Софью. — Отец дома. Сидит, дуется. Говорит, что ноги его здесь не будет, пока вы не приползете с извинениями.
— Мы не придем, мам, — твердо сказала Софья.
— Я знаю, — кивнула Галина. — И правильно сделаете. Я ему так и сказала: «Олег, ты перешел черту. Софья права». Он орал, конечно. Но я сказала, что если ему что-то не нравится, он может сам себе варить борщи и стирать вещи.
Игорь, брат Софьи, который работал автомехаником и раньше часто поддакивал отцу, подошел и неловко пожал руку Степану, а потом обнял сестру.
— С днюхой, сеструха. Ты это... извини батю. Он дурак старый. Мы с мамой подумали... Короче, хватит ему потакать. Я ему сказал, что если он еще раз на тебя или на Степиного отца рот откроет, я ему сам добавлю.
Софья смотрела на своих родных и не верила глазам. Ее поступок, её взрыв, её «неуважение» к отцу не разрушили семью, как она боялась. Наоборот. Этот взрыв снес гниль, которая отравляла им жизнь годами.
За столом в тот вечер было шумно и весело. Борис Игнатьевич рассказывал байки из своей молодости, Игорь советовался со Степаном по поводу установки сплит-системы в гараж, а мама впервые за много лет смеялась свободно, не оглядываясь на вечно недовольного мужа.
Злость, направленная в нужное русло, очистила их жизнь. А Олег Петрович остался наедине со своей завистью и старым телевизором, наказанный самым страшным для него способом — полным равнодушием тех, кого он считал своей собственностью.
КОНЕЦ
Рассказ из серии «Женщина-огонь»
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»