Глава вторая
Я проснулся от холода. Труба остыла за ночь. Я свернулся ещё плотнее, нос спрятал под хвост, но дрожь уже пробралась под шерсть, до самой кожи. Сегодня сильный мороз. Я чувствую, как воздух становится хрупким, как камень, как льдинки ресниц слипаются, если долго не моргать.
Прошло несколько дней с тех пор, как я впервые подошёл к свалке. Теперь я в стае и учусь быть диким.
В стае свои правила. Все что добыли собирают в общую миску. Черный ест первым. Потом его ближние – рыжий кобель с подбитым глазом и худая сука, которую все зовут Острая Спина. Потом остальные. Я – в самом конце. Я подхожу, когда миска – ржавое ведро – уже пуста. Облизываю край. Иногда нахожу застывший кусочек жира, прилипший к донышку.
Но вчера я заметил кое-что. Черный всё сразу не съедает. У него есть тайник – под обломком шифера, у ржавого остова стиральной машины. Там он прячет лучшие куски. Я видел, как он зарыл туда большую кость, ещё с остатками мяса.
Я ждал до полуночи. Стая спала, свернувшись кучей в углу свалки. Луна светила сквозь дырявую крышу заброшенного цеха. Я двигался медленно, бесшумно, припадая к земле. Шифер отодвинулся легко – под ним было темно и пахло мясом. Схватил зубами кость.
Я уже давно не ел мяса. Кость была тяжёлой, холодной, но безумно вкусной. Я вытащил её, прижал лапами и стал есть. Волокна поддавались с трудом, но я грыз, забыв про осторожность.
— Р-р-р…
Я замер. Из темноты на меня смотрели два жёлтых глаза.
Черный стоял в трёх метрах. Он рычал не грозно. Он просто смотрел – и ждал. Я знал этот взгляд. Он проверял, что я сделаю: брошу кость и убегу, поджав хвост, или…
Я сделал шаг назад. Кость осталась у меня в зубах. Я не отдал её.
Черный сделал шаг вперёд. Я отошел еще. Мы двигались так долго, пока моя спина не упёрлась в стену. Тогда я медленно, очень медленно, положил кость на пол и отодвинул её лапой к нему.
Черный опустил голову, взял кость. И… отошёл.
Он не ударил меня. Он унёс кость обратно в тайник, лёг рядом и закрыл глаза. А я вдруг понял: он заметил меня. Не как пустое место. Как того, кто осмелился.
Утром, когда Черный ел, он не прогнал меня. Я стоял рядом и смотрел, сглатывал слюну. Он поднял голову, посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. И – оставил в ведре половину.
Я ел. Мясо было жёстким, холодным, пахло чужими зубами. Но это было моё. Заработанное.
Острая Спина смотрела на меня с уважением. Рыжий кобель – с опаской. Стая начинала меня принимать.
---
Как-то вечером появились они.
Я почуял их запах за километр – табак, одеколон, металл. И ещё что-то липкое, сладковатое. Я слышал этот запах раньше, когда мы с Антоном проходили мимо гаражей, и оттуда доносился визг.
Четверо. В синих худи с капюшонами. У главного – палка, и на конце палки торчит длинный ржавый гвоздь.
Стая замерла. Черный поднялся, шерсть на загривке встала дыбом. Он не побежал – он ждал. Но когда гвоздь со свистом рассёк воздух в метре от его морды, вожак дрогнул.
— Ату их! – заорал парень.
Стая разлетелась в разные стороны. Я побежал тоже. Лапы несли меня через сугробы, через груды мусора, ныряя под брошенные машины. Сзади слышался топот, крик, свист.
Удар пришёлся в бок. Прямо по рёбрам. Я взвизгнул, упал, перекатился. Надо мной стоял парень в синей худи, занёс палку для нового удара.
И тогда я перестал быть собакой. Я не побежал. Я прижался к земле, замер, закрыл глаза. Парень опустил палку.
— Сдох, что ли? – он ткнул гвоздём мне в бок. Я не шелохнулся. Кровь из царапины потекла по снегу, но боли я не чувствовал.
— Да ладно, пошли, – сказал кто-то сзади. – Тут ещё есть.
Он повернулся. И тогда я прыгнул.
Я не целился в лицо. Я целился в ногу. Ту самую, что пинала меня у мусорки. Я вцепился в джинсу, выше щиколотки, и сжал челюсти что было сил. Ткань затрещала. Парень заорал, замахнулся, но я уже отскочил, развернулся и побежал – быстро, как никогда в жизни. Лап я не чувствовал. Лёгкие горели. Они не догнали.
Ночью бок болел. Я лизал ранку, сворачивался, снова лизал. Рядом лежала Острая Спина. Она смотрела на меня своими мутными глазами и молчала. Потом лизнула меня в ухо.
— Они придут ещё, – пробормотала она. – Теперь ты для них – враг.
Я кивнул. Я знал. Но почему-то мне было не страшно.
----
А наутро я увидел её.
Сначала был запах. Не как у тех, в худи. Другой – молоко, хлеб, мыло. Я высунул нос из-за бака и увидел красное. Красная вязаная шапка с пушистым помпоном. Маленькая фигурка рядом с серым забором.
Девочка.
Она шла медленно, оглядываясь. В руках у неё был пакет. Она остановилась в десяти метрах от свалки, присела на корточки, достала что-то и положила на снег.
— Кис-кис… – позвала она.
Кошек тут не было. Кошки ушли, когда пришли мы.
Я не двигался. Стая не двигалась. Девочка посидела, встала, отошла к забору. Потом ушла совсем.
Я подождал пять минут, подошёл. На снегу лежали две сосиски. Тёплые. Я съел их в один миг и облизал снег.
На следующий день она пришла снова. И снова. Пять дней подряд.
На шестой день я подошёл ближе. Она сидела на корточках, протягивала руку. В красной варежке. Я смотрел на эту руку – и видел другую. Большую, с синими татуировками. Ту, что гладила меня когда-то.
Я шагнул. Ещё шаг. Моя морда коснулась её варежки. Пахло шерстью и улицей. Девочка тихонько ахнула.
— Какой ты красивый… – шепнула она. – Рыжий, как осенний листочек…
Она не знала моего имени. Но когда она гладила меня по голове, я закрывал глаза и представлял, что дома тепло, что миска полная, что меня любят.
— Я буду звать тебя Листик, – сказала она. – Можно?
Я вильнул хвостом. Первый раз за много дней.
Черный наблюдал за нами из темноты цеха. Я чувствовал его взгляд. Когда девочка ушла, он подошёл ко мне вплотную.
— Ты привёл человека, – сказал он. Не спросил. Утвердил.
— Она не такая.
— Все они такие. – Его голос был глухим, как удар по пустой бочке. – Сначала гладят. Потом бьют. Потом бросают.
Я молчал. Потому что он был прав. Потому что я сам был брошен.
Но утром девочка пришла опять. И я снова пошёл к ней.
В тот вечер Черный созвал стаю.
Они окружили меня у теплотрассы. Рыжий, Острая Спина, ещё трое – их глаза горели в темноте.
— Человек приносит беду, – сказал он. – Пока она ходит сюда, те четверо с палками тоже придут. Мы не можем драться на два фронта. Ты выбираешь: мы или она.
Я смотрел на него. На стаю. На тёмные силуэты, которые стали моей семьёй за эти дни. Они не гладили меня. Они не давали мне имён. Но они не бросили меня, когда я приполз с разбитыми лапами. Они позволили мне есть из их ведра.
----
И всё же…
Я вспомнил, как пахнут её варежки. Как она смеётся. Как назвала меня Листик.
Когда стая двинулась к забору, за которым мелькала красная шапка, я встал у них на пути.
Я не рычал. Я просто стоял. Смотрел на Черного. В моих глазах не было злости – только мольба.
— Не надо.
Черный остановился. Стая остановилась.
— Ты защищаешь человека? – спросил он.
Я не ответил. Я не знал, защищаю ли я её или просто не хочу, чтобы она плакала.
Он сделал шаг. Я не сдвинулся. Ещё шаг – я оскалился. Неосознанно. Тело среагировало раньше, чем мозг.
Черный замер. Его ухо – рваный лоскут – дрогнуло. Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом развернулся и ушёл в темноту цеха.
Стая разошлась.
Я остался один. А девочка всё стояла у забора и звала:
— Листик! Листик, иди сюда…
----
На следующий день она пришла с поводком.
Она достала его из пакета – старенький, потёртый кожаный поводок с медным карабином. Я смотрел на него, и в горле вставал ком.
— Я спросила маму, – сказала она, теребя красную варежку. – Можно взять тебя домой. Мама сказала: если ты сам захочешь.
Она протянула руку.
Я перевёл взгляд с поводка на её лицо. Она улыбалась, но глаза блестели. Боялась, что откажусь. Боялась, что соглашусь.
Я не знал, чего боюсь я.
Я оглянулся. Из-за ржавого остова стиральной машины на меня смотрели два жёлтых глаза. Черный не спал. Он ждал моего решения.
Я шагнул к девочке. Потом остановился.
Поводок пахнет домом. Тёплой квартирой, где нет ветра, где еда приходит сама, где можно спать, не прижимаясь к горячей трубе. Но там – клетка. Я знаю. Я уже жил в клетке с мягким ковриком. И однажды дверца открылась, и меня вышвырнули.
Здесь – свобода. Холодная, голодная, но моя. Здесь я сам решаю, драться или бежать, красть или просить. Здесь меня не погладят, но и не предадут – пока я сам не нарушу закон.
Я стоял на снегу, и ветер шевелил шерсть на загривке. Она ждала. Черный ждал. Вся стая, все тени на свалке – ждали.
Я сделал шаг назад.
— Не хочешь… – она опустила поводок. – Понимаю.
Она повернулась, медленно побрела к забору. Красный помпон подпрыгивал в такт шагам. Я смотрел, как она уходит. Как становится меньше. Как сливается с серым снегом.
А потом что-то внутри меня – то самое, что заставило меня лаять на тёмное окно – рванулось следом.
Я побежал.
Она услышала топот лап, обернулась. Я бежал к ней, проваливаясь в сугробы. Догнал, ткнулся носом в её варежку, лизнул солёную от слёз кожу.
Она засмеялась и заплакала одновременно.
— Ты хочешь? Правда?
Я не знал, чего я хочу. Я хочу и туда, и сюда. Я хочу и греться у трубы, и спать на коврике. Я хочу быть диким, но чтобы меня гладили.
Я опустил голову. Потом медленно, очень медленно повернулся и посмотрел на свалку. На тёмный остов машины, за которым прятался Черный.
Тишина.
Я замер между двух миров. Девочка стояла справа, в руке – поводок. Стая – слева, невидимая, но я чувствовал их дыхание.
Я не двигался. Не мог.
— Листик? – голос её дрогнул.
Я посмотрел на неё. Потом снова на свалку. Мой хвост опустился.
Я сделал выбор. Я не пошёл никуда.
----
Прошло два часа. Стемнело.
Девочка ушла, но обещала вернуться завтра, принести еды. Я смотрел, как её фигурка исчезает в морозной дымке, и думал: «Вернётся ли?»
Черный увёл стаю вглубь свалки. Я слышал их шаги, шорох шифера, тяжёлый вздох Острой Спины. Они уходили медленно, будто давая мне шанс передумать, догнать.
Я не побежал.
Я сижу один на снегу, у входа в теплотрассу. Сзади – тёплый воздух из щели, впереди – пустая дорога. Звёзды сегодня яркие, колючие. Шея чешется там, где был ошейник. Я тру её лапой, сдираю старую свалявшуюся шерсть.
Я не знаю, придет ли девочка завтра.
Труба гудит, поёт мне свою монотонную песню. Я залез внутрь теплотрассы, свернулся калачиком на старом тряпье, которое притащил вчера. Пахнет пылью и мной. Хорошо.
Завтра. Завтра будет новый день. Она обещала вернуться.
Я закрываю глаза.
Мне тепло. Не от трубы. Оттого, что кто-то назвал меня по имени. «Рэкс… хороший пёс», – сказала она. Нет, не Рэкс. Листик.
Какая разница, как называть. Главное – звать.
Я не знаю, какой выбор правильный. Я не знаю, есть ли он вообще – правильный выбор. Я просто сижу и смотрю, как снежинки тают на моём носу. Тёплые. Почти как её ладонь.
Я правильно сделал, что не ушёл с ней сразу? Или надо было бежать за ней, не оглядываясь, и забыть про стаю навсегда?
Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Советуем почитать