Потом, когда всё уже случится — крик, удар, чужой мужик на полу в детской и ключи матери на тумбочке, — Алёна будет прокручивать в голове именно этот вечер. Тихий. Нормальный. Последний нормальный вечер.
Но это потом.
А пока — февраль, десять вечера, панельная двушка на девятом этаже. Район Солнечный, окраина Красноярска, где солнечное — только название.
Артём уснул полчаса назад. Алёна стояла в дверях детской и слушала его дыхание — ровное, тихое, с лёгким присвистом на вдохе. Пять лет. Светлые волосы, веснушки на переносице, худенькие плечи под одеялом с динозаврами. На тумбочке — недостроенная башня из лего и стакан воды. Маленькая жизнь маленького человека, в которой всё пока на своих местах.
Она прикрыла дверь, вернулась на кухню. Сергей сидел за столом, листал что-то в телефоне. Перед ним — кружка с остывшим чаем и тарелка с крошками от хлеба.
— Спит? — спросил он, не поднимая глаз.
— Спит.
— Хорошо.
Вот так они и разговаривали чаще всего — короткими фразами, как люди, которым не нужно объяснять друг другу то, что и так понятно. Два с лишним года вместе. Не то чтобы не о чем было говорить — просто слова к вечеру заканчивались. У Алёны — после смены в стоматологической клинике, где она улыбалась пациентам восемь часов подряд. У Сергея — после автосервиса, где он лежал под чужими машинами и молчал.
Телефон на столе зажужжал. Алёна глянула на экран — «Мама».
Сергей поднял глаза. Одного взгляда хватило.
— Да, мам.
— Алёнка, я буду сегодня ночью. Рейс заканчивается, в час ночи приходим. Ты не жди, я тихонько, ключи у меня есть.
— Хорошо, мам.
— Артёмке печенье везу. Владивостокское, с рыбками на коробке. Он любит.
— Он любит с динозаврами.
— Ну значит, с рыбками полюбит. Ладно, целую, связь дорогая.
Гудки.
Алёна положила телефон. Посмотрела на Сергея. Он уже смотрел на неё — спокойно, без выражения. Так он выглядел, когда сдерживался.
— Серёж...
— Я понял. Диван разложить?
— Я сама. Только надо Артёма переложить к нам.
Сергей кивнул. Допил чай. Встал, поставил кружку в раковину. Ушёл в комнату.
Алёна осталась на кухне. Смотрела в окно — февральская темнота, фонарь, чей-то балкон с наледью на перилах. Минус двадцать два, сказали в прогнозе. Нормальный красноярский февраль.
Она думала о том, что надо застелить диван в детской. Достать запасное одеяло. Купить что-нибудь к завтраку — мать любит сырники, а творога нет.
И о том, что в прошлый раз мать приехала не одна.
Мужчина тогда был тихий — немолодой, лысоватый, в кожаной куртке. Утром сидел на кухне, пил чай из Алёниной кружки и не здоровался. Артём вышел из комнаты, увидел чужого дядю — и молча развернулся обратно.
Алёна тогда сказала матери: «Мам, ну нельзя так. Ребёнок тут».
Нина Михайловна обиделась: «Что нельзя? Я что, преступление совершила? Человек в гостях, попил чаю и ушёл».
А до этого был весёлый усатый мужик, который пытался подружиться с Артёмом и совал ему шоколадку. Артём шоколадку не взял — молча спрятался за маму. А ещё до этого — кто-то, чьё лицо Алёна даже не запомнила, потому что он ушёл до рассвета, оставив в прихожей запах дешёвого табака и мокрые следы от ботинок.
Нина Михайловна работала в вагоне-ресторане поезда «Россия» — Москва — Владивосток. Маршрут через полстраны. Рейс туда, рейс обратно — двенадцать-четырнадцать дней. Между рейсами — несколько дней в Красноярске, у Алёны, потому что ехать к себе в Мариинск она не хотела. «Чего я там не видела? Света опять пьёт, соседка воду заливает, тоска зелёная».
Света — младшая, двадцать семь лет, в Мариинске, без стабильной работы, с вечными проблемами. Нина Михайловна её давно списала — не вслух, но по факту.
Так что оставалась Алёна. Квартира Алёны. Диван Алёны. Ключи от Алёниной двери.
Алёна выключила свет на кухне. Пошла стелить диван в детской.
Чужие в доме
Нина Михайловна приехала ночью — как и обещала, в втором часу.
Алёна услышала щелчок замка сквозь сон, но не встала. Лежала, слушала: шаги в прихожей, шорох куртки на вешалке, тихий стук чемодана о стену. Одна. Слава богу — одна.
Утром мать уже хозяйничала на кухне. Запах кофе, запах жареного, её духов — сладких, плотных, заполняющих пространство, как дым.
— Алёнка, вставай! Я сырники сделала. Из вашего творога, правда, сырники так себе — мокрый какой-то, кто вам такой продаёт?
Нина Михайловна стояла у плиты — в домашнем халате, но уже накрашенная. Тушь, подводка, помада тёмно-розовая, брови подведены карандашом — тонкие, высокие, по моде, которая закончилась лет двадцать назад, но мать об этом не знала или не хотела знать. Волосы — медно-рыжие, уложенные, хотя спала часов пять. Ногти — бордовый гель-лак, свежий, сделанный перед рейсом.
Ей было пятьдесят три. Она считала, что выглядит на сорок. Зеркало, возможно, думало иначе, но с зеркалом Нина Михайловна давно договорилась — смотреть при правильном свете.
— Мам, ты Артёма не разбудила?
— Он же у вас спит. Я тихонько.
Артём вышел сам — заспанный, в пижаме с роботами. Увидел бабушку, остановился в дверях.
— Артёмка! Иди к бабе! Я тебе печенье привезла!
Мальчик подошёл, дал себя обнять — послушно, без радости. Взял печенье, посмотрел на коробку: рыбки. Положил на стол.
— Спасибо, — сказал тихо и ушёл к маме.
Нина Михайловна проводила его взглядом:
— Какой он у тебя... серьёзный. В отца, что ли?
Алёна промолчала. Упоминание Кирилла — её бывшего, который сейчас где-то в Новокузнецке и алименты переводил через раз — было из тех тем, которые она обходила, как обходят лужу на тротуаре.
Три дня прошли штатно. Мать рассказывала про рейс, про пассажиров, про начальника поезда, который «зверь, но справедливый». Готовила, убиралась, играла с Артёмом — шумно, по-своему, с прибаутками и щекоткой, от которой мальчик скорее терпеливо замирал, чем смеялся.
Сергей приходил с работы, здоровался, ужинал, уходил в комнату. Нина Михайловна при нём становилась громче — как будто пыталась заполнить его молчание.
— Серёженька, а ты бы полочку мне повесил? Вон там, а то сумку некуда.
— За полкой — к хозяину квартиры, — отвечал Сергей ровно. — Квартира съёмная.
Нина Михайловна обижалась, но ненадолго. Обида у неё не держалась — перекатывалась, как вода по жирной сковороде, и испарялась.
На четвёртый вечер мать засобиралась.
— Алён, я пойду пройдусь. С подругой встречусь.
— С какой подругой?
— С Таней. С рейса. Она тут недалеко живёт.
Вернулась в двенадцатом часу ночи. Не одна.
Алёна услышала — два голоса в прихожей. Женский смех — матери, громкий, с характерным повышением на конце. И мужской — низкий, незнакомый.
Алёна лежала в темноте, чувствовала, как Сергей рядом напрягся — по дыханию, по тому, как перестал двигаться.
— Серёж...
— Слышу.
Голоса переместились в детскую. Дверь закрылась. Артём спал у них — его перекладывали каждый раз, когда приезжала мать. Слава богу.
Утром в прихожей стояли чужие ботинки — большие, грязные, сорок четвёртый размер. Рядом — маленькие ботинки Артёма с динозаврами на липучках.
Сергей посмотрел на них, посмотрел на Алёну. Ничего не сказал. Ушёл на работу.
Мужчина исчез до того, как проснулся Артём. Мать варила кофе и напевала.
Вечером, когда Артём уснул, Алёна сказала:
— Мам, мы же говорили об этом. Нельзя приводить чужих людей. Тут ребёнок.
— Да какой чужой, Алён? Нормальный мужик, Валерий, проводник из соседнего вагона. Мы просто посидели и всё.
— Мам, он ночевал.
— Ну и что? Что тут такого? Я что, не женщина? Мне что, нельзя?
В голосе матери — обида, привычная, отработанная, как приём дзюдо. Нина Михайловна умела обижаться так, что виноватой чувствовала себя Алёна.
— Можно, мам. Но не здесь.
— А где? У меня нет квартиры в Красноярске, Алёна. Или ты хочешь, чтобы я в гостиницу ходила, как... как...
Она не договорила, но слово повисло в воздухе.
— Мам, я прошу: в следующий раз — без посторонних. Пожалуйста.
— Конечно, дочка, — Нина Михайловна обняла её, прижала к себе — крепко, с запахом духов и кофе. — Конечно. Не переживай.
Через день уехала в рейс. Алёна собрала диван в детской. Вернула Артёма в его комнату. Открыла окно — проветрить.
Запах чужого одеколона выветрился к вечеру. Тревога — нет.
Сергей в тот вечер сказал — тихо, на кухне, когда посуда была вымыта и чай допит:
— Алён. Это ненормально.
— Я знаю.
— Она обещает — и не держит. Каждый раз.
— Я знаю, Серёж.
— Я терплю. Ради тебя. Но это — не дом, куда среди ночи заходит хрен знает кто.
Алёна молчала. Она знала, что он прав. Знала, что мать не изменится. И знала, что ничего не сделает — потому что «она же мать, ей некуда, она одна».
Это заклинание работало безотказно. Пока работало.
Последняя капля
Произошло это в ночь на субботу, через две недели.
Мать вернулась из рейса — позвонила днём, сказала, что поезд приходит в час двадцать ночи. «Ты не жди, я тихонько, ключи есть».
Алёна в тот вечер решила не перекладывать Артёма — мать обещала приехать одна, а таскать ребёнка из комнаты в комнату каждые две недели было уже невыносимо. Мальчик от этого просыпался, капризничал, потом полночи не мог уснуть.
— Пусть спит у себя, — сказала Алёна. — Мама ляжет на диване, Артём в своей кроватке. Комната большая, уместятся.
Сергей посмотрел на неё — долго, молча. Потом кивнул.
Они легли в одиннадцать. Алёна уснула быстро — устала после смены.
Проснулась от звука.
Не от щелчка замка — к этому она привыкла. От смеха. Громкого, пьяного, мужского.
Алёна села в кровати. Сердце ударило — разом, в горло.
— Серёж...
Он уже не спал. Сидел рядом, напряжённый, слушал.
Из прихожей — голоса. Мать, пьяная, громкая: «Тихо, тихо, Ген, тут дочка спит, не шуми...» И мужской — хриплый, развязный: «Да ладно, не маленькая, поймёт...» Тяжёлые шаги. Стук — кто-то задел вешалку. Женский смех, приглушённый, хмельной.
Алёна встала. Вышла в коридор.
Мать стояла в прихожей — куртка расстёгнута, шарф сбился, лицо раскрасневшееся, глаза блестят. Тушь слегка потекла под левым глазом. Рядом — мужчина: грузный, красное лицо, маленькие глаза, рубашка мятая, расстёгнутая на две верхних пуговицы. От него пахло водкой, потом и табаком.
— Алёнка! — мать расплылась в улыбке. — Не спишь? Это Гена. Хороший мужик, мы познакомились. Мы тихонечко, ты не волнуйся.
— Мам, ты пьяная.
— Да что ты, пьяная... Мы по бокальчику, Алён, ну что ты...
Гена стоял, покачиваясь, смотрел на Алёну мутными глазами. Улыбался — той улыбкой, от которой хочется закрыть дверь и повернуть замок.
— Мам, Артём спит в детской. Ты же знаешь.
— Ну и что? Мы тихонечко. Он не проснётся. Он крепко спит, ты сама говорила.
Мать уже двигалась по коридору — привычно, уверенно, к детской. Гена — за ней.
— Мам, стой. Мам!
Нина Михайловна открыла дверь детской и вошла. Гена шагнул следом.
Алёна — за ними.
Увидела.
Ночник горел тёплым оранжевым светом — Артём боялся темноты. В этом свете: мать, которая садилась на диван, стягивая сапог; Гена, который заваливался рядом, тяжело, пьяно, и тянул к ней руки; и Артём — сидящий в кроватке, с одеялом, стянутым к подбородку, с глазами огромными и неподвижными.
Он не плакал. Не звал маму. Просто смотрел.
Пять лет. Пижама с роботами. Лего на тумбочке. И два пьяных человека на диване в его комнате.
Потом — крик. Алёна не знала, что умеет так кричать. Не словами — звуком, сырым, утробным, из какого-то места внутри, о котором она не знала.
Она бросилась к кроватке, схватила Артёма, прижала к себе. Мальчик обхватил её за шею, вцепился — молча, крепко.
— ВОН ОТСЮДА! — это уже были слова, но голос был чужой, незнакомый. — ВОН ИЗ КОМНАТЫ!
Мать подскочила, начала что-то говорить — «Алёна, да что ты, ничего же не...»
Сергей появился в дверях. В трусах и футболке, босой, волосы дыбом после сна. Увидел Гену на диване. Увидел Алёну с ребёнком. Увидел мать.
Понял.
— Встал, — сказал он Гене. Тихо. Так тихо, что стало страшнее крика.
Гена поднял руки:
— Мужик, я чё, я ничё...
Сергей шагнул к нему, взял за ворот рубашки и рывком поднял с дивана. Гена был тяжелее — но Сергей был трезвый, и за этим стояло всё, что он терпел месяцами.
Гена замахнулся — рефлекторно, пьяно. Сергей перехватил руку, ударил коротко — в челюсть, снизу вверх. Гена отлетел на стену, сполз, опрокинул стул.
— На выход, — сказал Сергей. — Сейчас.
Гена, держась за лицо, выполз в коридор. Схватил ботинки, куртку — не надевая, комом. Сергей открыл входную дверь и стоял, пока тот не вышел.
Дверь закрылась.
Мать стояла в коридоре. В одном сапоге, с размазанной тушью, с трясущимися руками. Протрезвела — мгновенно, страшно, как от ведра холодной воды.
— Алёна... Дочка... Ну прости, ну я не хотела... Он сам...
— Ключи, — сказала Алёна. Артём по-прежнему молчал, вцепившись в неё.
— Что?
— Ключи на тумбочку. И уходи.
— Алёна, ты... Ты выгоняешь меня? На мороз? В два часа ночи?
— Да.
Нина Михайловна смотрела на дочь. На внука, который не смотрел на неё. На Сергея, который стоял у двери с разбитыми костяшками.
Она положила ключи на тумбочку. Надела сапог, куртку. Взяла чемодан, который так и стоял в прихожей, не разобранный.
Вышла.
Дверь закрылась.
В квартире стало тихо.
Алёна стояла в коридоре с сыном на руках и чувствовала, как у неё трясутся колени, но не могла сесть — потому что если сядет, то Артём почувствует, что мама тоже боится.
Сергей подошёл, обнял их обоих. Ничего не сказал.
Артём прошептал в мамино плечо:
— Мама. Пойдём к нам спать.
Они пошли.
Тишина
Замок Сергей поменял на следующий день.
Не обсуждал, не спрашивал — просто утром уехал, вернулся с новой личинкой и за полчаса поставил. Старые ключи стали бесполезным куском металла. Алёна смотрела, как он работает, и думала, что именно так выглядит ответ на вопрос, который она боялась задать: «Правильно ли я сделала?»
Мать звонила.
Сначала — в тот же день, утром. Алёна не взяла трубку. Потом — вечером. И на следующий день. И через день. Сообщения приходили одно за другим — как волны, каждая следующая чуть другая по тону.
Первое: «Алёна, я чуть не замёрзла на вокзале. Еле до зала ожидания дошла. Ты это хотела?»
Второе: «Я тебя вырастила одна. Одна. А ты мне дверь закрыла.»
Третье: «Алёнушка, ну прости. Ну бывает. Я выпила лишнего, с кем не бывает. Давай поговорим.»
Четвёртое — длинное, путаное: «Ты не представляешь каково мне одной. Ты молодая, у тебя Серёжа, у тебя Артёмка. А я? Мне 53 года и я никому не нужна. Даже родной дочери.»
Алёна читала — и каждый раз чувствовала, как внутри сжимается что-то старое, привычное. Вина. Жалость. Желание позвонить, сказать «мам, ну ладно, приезжай».
Но потом вспоминала глаза Артёма в свете ночника — огромные, неподвижные — и жалость отступала.
Она ответила один раз. Коротко.
«Мама, ты привела пьяного мужчину в комнату, где спал мой ребёнок. Я не хочу это обсуждать.»
Мать написала: «Ты преувеличиваешь! Ничего такого не было! Мы просто зашли, даже сесть не успели!»
Алёна перечитала. Усмехнулась — горько, одной стороной рта. «Даже сесть не успели». Она видела, как они сели. Она видела.
Больше не отвечала.
Артём первую неделю просыпался по ночам. Не кричал, не плакал — просто садился в кроватке и сидел, тихо, с открытыми глазами. Алёна приходила, ложилась рядом, обнимала. Он прижимался и засыпал.
Один раз — описался. Ему было стыдно — прятал глаза, теребил край пижамы. Алёна меняла бельё в три часа ночи и думала: «Это я допустила. Не мать — я. Потому что терпела. Потому что каждый раз говорила себе: она же мать, она одна, ей некуда.»
Позвонила Света — из Мариинска, голос замученный, фоном — телевизор.
— Алён, мать приехала. Рыдает. Говорит, ты её выгнала на мороз, она чуть не погибла. Что у вас?
Алёна рассказала. Коротко, без подробностей.
Света помолчала. Потом сказала:
— Жесть.
И после паузы:
— Она и ко мне их водила. Когда я в десятом классе была. Помнишь, я тебе говорила, что не хочу дома ночевать? Вот поэтому.
Алёна не помнила. Или не хотела помнить.
— Свет...
— Да ладно. Это давно было. Ты правильно сделала, Алён.
Вечером, после разговора со Светой, Алёна сидела на кухне. Артём спал. Сергей был рядом — чинил что-то, маленькую машинку из набора Артёма, отвёрткой колдовал над колесом.
— Серёж.
— М?
— Спасибо.
Он поднял глаза.
— За что?
— За всё. За то, что терпел. За то, что не ушёл. За замок.
Он помолчал. Потом сказал:
— Замок — это восемьсот рублей. Не за что.
И улыбнулся — чуть-чуть, одними глазами. Впервые за долгое время.
Весна
В апреле Красноярск стал другим.
Снег сошёл за две недели — грязно, шумно, с ручьями по обочинам и лужами на полгорода. Потом подсохло, потом зазеленело. Енисей пошёл.
Алёна и мать не разговаривали два месяца.
Нина Михайловна вернулась в Мариинск — между рейсами жила там. Со Светой, в своей квартире, которую столько лет избегала. Алёна не знала подробностей и не спрашивала.
Артём снова стал спать спокойно. Перестал просыпаться, перестал цепляться. Вернулся в свою кроватку, к своему лего, к своим динозаврам. Начал рисовать — маму, Серёжу и кота. Кота у них не было, но Артём мечтал, и Алёна думала, что, может быть, к лету...
Однажды вечером Сергей сказал — просто, между делом, как говорил обо всём:
— Ты правильно сделала, Алён.
Она не ответила. Но села рядом и положила голову ему на плечо. Он пах машинным маслом и мылом. Привычный запах. Свой.
На день рождения Артёма мать прислала открытку в ватсапе — котик с тортом, надпись «С Днём рождения, внучок!» Ни слова от себя.
Алёна показала Артёму.
— Смотри, бабушка Нина поздравляет.
Артём посмотрел на экран:
— Красивый котик. А бабушка приедет?
— Нет, зайка. Бабушка далеко.
Мальчик кивнул. Вернулся к своему лего.
Алёна стояла у окна на кухне. За окном — апрельский Красноярск, солнце, лужи, деревья с набухшими почками. На балконе напротив кто-то развесил бельё, и простыни надувались ветром, как паруса.
Она думала о том, что мать — это не то, что можно вырезать. Не аппендикс, не больной зуб. Это — часть тебя, вросшая глубоко, корнями, нервами, памятью. Её голос, её духи, её «Артёмка, иди к бабе!» — всё это никуда не делось.
Но есть вещи, которые нельзя позволять. Никому. Даже матери. Особенно — матери.
Она не знала, позвонит ли. Может быть — через месяц, через полгода. Может быть, мать позвонит первой. Может быть, они увидятся на каком-нибудь дне рождения родственников — натянуто, вежливо, с чаем и пирогом, как чужие люди, которые когда-то были семьёй.
А может — нет.
Алёна не загадывала.
Она отвернулась от окна. В комнате Артём строил что-то из лего — сосредоточенно, с высунутым от усердия языком. Сергей смотрел ютуб — тихо, в наушниках. На кухне закипал чайник.
Обычный вечер. Обычная квартира. Обычная жизнь.
Но — своя.
Впервые за долгое время — только своя.