Базилик на подоконнике опять завял.
Ира потрогала землю пальцем — сухая, потрескавшаяся, как корка на старом хлебе. Третий горшок за полгода. Антон говорил: «Ты его совсем не поливаешь», но правда была в другом — она просто забывала. Утром бежала на работу, вечером падала от усталости, а базилик стоял на кухне и тихо умирал, не жалуясь.
Ира налила воды из-под крана, полила. Поздно, конечно. Но попробовать стоило.
Телефон зазвонил, когда она уже резала лук для ужина. На экране — «Бабушка». Ира вытерла руки о полотенце, взяла трубку.
— Ирочка, — голос Клавдии Семёновны звучал ровно, как всегда, но с той особой натянутостью, которая означала: сейчас будет просьба. — Ты дома?
— Дома, бабуль. Ужин готовлю.
— Мне нужны деньги. Четыреста тысяч. Срочно.
Ира отложила нож.
— Сколько?
— Четыреста. Тысяч. Рублей. Ты слышишь нормально?
— Слышу. Бабуль, зачем тебе четыреста тысяч?
Пауза. Долгая, тяжёлая. За стеной у соседей работал телевизор — бубнили новости, кто-то что-то говорил про курс доллара.
— Это сложно объяснить по телефону.
— Попробуй.
— Ира, я прошу тебя — просто дай. Я верну. Мне нужно срочно, завтра.
У Клавдии Семёновны было много голосов. Командный — когда объясняла Ире, что масло она купила не то, и вообще зачем эти ваши оливковые, нормальное подсолнечное чем плохо. Обиженный — когда Ира не приезжала вовремя. Торжественный — когда рассказывала, как на таможне проверяла грузы и находила контрабанду, и начальник лично жал ей руку.
Этот голос был другой. В нём было что-то похожее на стыд, замотанный в привычную властность.
— Бабушка, — медленно сказала Ира. — Что случилось?
И тогда Клавдия Семёновна рассказала.
Не сразу. Кусками. Перескакивая, возвращаясь, путаясь в датах. Ира слушала, прижав телефон к уху, и чувствовала, как лук щиплет глаза — нарезанный, забытый на разделочной доске.
Три недели назад бабушке позвонили. Мужской голос, уверенный, хрипловатый. Представился: майор Сергеев, отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Обратился по имени-отчеству. Знал адрес. Знал, что она бывший инспектор таможни. Сказал: «Клавдия Семёновна, мы обращаемся к вам, потому что вам можно доверять. Вы — человек с опытом, с допуском. Нам нужна ваша помощь».
Помощь.
Это слово — Ира потом поняла — было ключом. Не «вы в опасности», не «ваши деньги под угрозой». А — «вы нам нужны». Пятнадцать лет на пенсии. Двенадцать лет без мужа. Восемь — без дочери. И вот кто-то звонит и говорит: вы важны, вы нужны, без вас не справимся.
«Майор» звонил каждый день. Утром — короткий звонок: «Клавдия Семёновна, как настроение? Всё в силе?» Вечером — подробный: отчёт, инструкции, похвала. «Вы держитесь отлично. Мы бы без вас не справились». Бабушка чувствовала себя нужной — впервые за годы. Через неделю он объяснил задание: идёт спецоперация против группы мошенников, которые скупают квартиры у пожилых людей. К бабушке придёт человек, представится покупателем. Нужно оформить продажу — настоящую, через нотариуса. Получить деньги. И передать их «нашему сотруднику», который задержит мошенника с поличным. «Главное, — сказал "майор", — никому ни слова. Это секретная операция. Если расскажете кому-то из родственников — мы не сможем вас защитить».
— Бабуль, — Ира села на табуретку, потому что ноги стали ватными. — Ты продала квартиру?
— Я не продала! Я помогала полиции!
— Ты подписала договор купли-продажи?
— Да, но это была операция...
— Деньги передала?
— Курьеру. Как сказали. Всё было под контролем.
Ира закрыла глаза.
Квартира на Красной. Сталинка в центре. Высокие потолки, паркет, сервант с хрусталём, фотографии на стенах — дед в форме, мама на выпускном, маленькая Ира на коленях у деда. Шесть миллионов. Минимум.
— А теперь этот... покупатель пришёл и сказал, что квартира его, — продолжила бабушка. Голос стал тише. — И что если я хочу остаться, то должна отдать ему однушку на Сормовской и доплатить четыреста тысяч. Тогда он вернёт мне двушку.
— Бабушка, — Ира говорила очень медленно, подбирая слова, как хирург подбирает инструмент. — Тебя обманули. Мошенники. Не было никакого майора. Не было никакой операции.
Тишина.
— Ты не понимаешь, — голос Клавдии Семёновны стал жёстким. — Мне звонили, назвали звание, номер удостоверения. Мне фотографию прислали. Я тридцать два года на таможне проработала, я документы видела, которые тебе и не снились.
— Это мошенники, бабуль. Они знали твоё имя из баз данных. Они специально...
— Ирина! Я тебя прошу дать мне деньги, а ты мне лекцию читаешь! Не хочешь помочь — так и скажи!
Хлопнула входная дверь — Антон вернулся с работы. Вошёл на кухню, увидел Ирино лицо, замер.
— Приеду, — сказала Ира в трубку. — Завтра утром. Никому ничего не плати, никому не открывай дверь. Слышишь? Никому.
— Ира...
— Завтра, бабушка. Всё.
Она положила телефон. Посмотрела на Антона.
— Бабушка продала квартиру мошенникам.
Антон снял куртку, повесил на крючок. Сел напротив. У него была эта манера — не торопиться, не кидаться словами, а сначала сесть, помолчать, подумать.
— Рассказывай, — сказал он.
За окном темнело. Лук на разделочной доске подсыхал. Базилик в горшке так и не ожил.
Стены
Квартира на Красной встретила их запахом валерианы.
Клавдия Семёновна сидела за кухонным столом — в блузке с воротничком, с прямой спиной, как всегда. Только руки выдавали: пальцы перебирали край скатерти, мяли, скручивали.
На столе лежали бумаги. Ира узнала бабушкину манеру — даже сейчас, в катастрофе, всё было аккуратно разложено: стопочка к стопочке, углы выровнены. Тридцать два года на таможне — это не профессия, это позвоночник.
Договор купли-продажи — три листа, печати, подписи. Ира взяла, прочитала. Руки не дрожали — она запретила им дрожать. Всё настоящее. Нотариально заверено. Покупатель — Хасанов Руслан Маратович. Сумма сделки — пять миллионов восемьсот тысяч рублей. Нотариус — Игнатова Л. Б.
Ира перевернула страницу. Внизу — бабушкина подпись. Мелкая, аккуратная, с характерным завитком на «Д». Подпись человека, который привык подписывать важные документы и гордился этим.
— Где деньги? — спросил Антон.
— Я же говорила. Передала. Курьеру.
Антон посмотрел на Иру. В его взгляде не было ни злости, ни осуждения — только сухая, рабочая сосредоточенность, как у человека, который открыл холодильный агрегат и увидел, что там всё промёрзло до основания.
— Бабушка, — Ира села рядом, взяла её за руку. — Послушай меня. Тебя обманули. Это схема, они делают так с тысячами людей по всей стране. Звонят, представляются полицией, говорят про спецоперацию...
Клавдия Семёновна выдернула руку.
— Ты думаешь, я совсем из ума выжила? Он мне каждый день звонил. Отчитывался. Говорил: «Клавдия Семёновна, вы молодец, операция идёт по плану». Мне присылали документы с гербовой печатью!
— Печать рисуется в фотошопе за пять минут...
— Что ты знаешь о печатях?! — бабушка стукнула ладонью по столу. — Я тридцать два года документы проверяла! У тебя образование — администратор в зубной клинике, а ты мне будешь рассказывать про печати?
Ира замолчала.
Тишина в квартире была тяжёлой, густой. На стене тикали часы — старые, с кукушкой, которая давно не куковала. С фотографии на стене смотрела мама — молодая, в летнем платье, на даче. Ирины глаза, Ирина родинка над губой. Восемь лет как нет.
Антон откашлялся.
— Клавдия Семёновна. Нужно ехать в полицию. В настоящую. Писать заявление.
Бабушка молчала.
— И однушку на Сормовской, — продолжил Антон, — лучше бы переоформить. На Иру. Временно. Чтобы этот Хасанов до неё не добрался.
Вот тут бабушку прорвало.
— А-а-а, вот вы зачем приехали! — она встала, стул скрипнул по паркету. — Квартиру мою захотели! Я так и знала. Никому не нужна старуха — только квартира нужна! Дочь умерла — и всё, можно обирать!
— Бабушка!
— Не ори на меня! — Клавдия Семёновна дрожала, очки съехали набок, пальцы тряслись. — Пришли — забрать. Как эти. Только те хоть красиво врали, а вы даже не стараетесь.
Ира смотрела на бабушку и видела — она не злая. Она испуганная. Испуганная до потери разума. И этот страх ей проще перелить в злость на внучку, чем признать, что её, Клавдию Семёновну Дёмину, тридцать два года на таможне, — обвели вокруг пальца, как ребёнка.
Они уехали ни с чем.
На лестнице Ира остановилась, упёрлась лбом в холодную стену подъезда. Антон стоял рядом, молчал.
— Она не слышит, — сказала Ира.
— Сейчас — нет.
— Если однушку заберут — у неё вообще ничего не останется.
Антон кивнул.
— Значит, надо быстро. Завтра — к юристу. Послезавтра — снова к ней. Столько раз, сколько нужно.
Ира повернулась к нему.
— Она сказала «вы мне никто».
— Я слышал. Поехали домой.
Он взял её за руку — просто, привычно. Ладонь тёплая, шершавая, рабочая. Ира сжала пальцы и пошла вниз по лестнице.
К юристу поехали на следующий день. Ира нашла через знакомую — Тамара Андреевна, пожилая, в очках, кабинет на третьем этаже, стопки папок на каждой поверхности.
Выслушала. Сняла очки, протёрла, надела обратно.
— Формально — сделка законна. Бабушка дееспособна, подписала добровольно, нотариус заверил. Оспорить можно через суд, по сто семьдесят девятой — сделка под влиянием обмана. Но процесс долгий. Полгода минимум, скорее — год.
— А квартиру вернут?
— Есть шанс. Если докажем мошенничество. Но вот в чём дело, — Тамара Андреевна помолчала. — Даже если сделку отменят — будет реституция. Каждая сторона возвращает полученное. Бабушка получит квартиру, но должна будет вернуть покупателю деньги. Те самые пять миллионов восемьсот, которых у неё нет.
Ира молчала.
— Заявление в полицию — обязательно, — продолжила юрист. — Без уголовного дела гражданский иск буксует. И однушку — да, лучше переоформить. Вчера.
На «переоформление» ушло четыре визита к бабушке. Четыре вечера. Один скандал с криком — бабушка стояла в коридоре и кричала так, что соседка на площадке приоткрыла дверь и тут же закрыла. Один — с тихими слезами: бабушка плакала, промокая глаза платочком, и повторяла: «Вот и всё, вот и осталась одна, даже внучка — и та против». Один — с молчанием, которое было хуже крика: Ира говорила, а бабушка сидела спиной и смотрела в окно, будто в квартире никого не было.
Антон на четвёртый раз поехал с ней. Зашёл, сел за стол, посмотрел на Клавдию Семёновну и сказал — спокойно, негромко, как говорил всегда:
— Клавдия Семёновна. Мы не забираем у вас квартиру. Мы её прячем. Чтобы те люди, которые забрали у вас деньги, не забрали ещё и это. Ира вернёт вам всё обратно. Я вам даю слово.
Бабушка посмотрела на него. Долго. Потом перевела взгляд на Иру.
На пятый вечер Клавдия Семёновна подписала дарственную.
Молча. Не глядя на Иру. Протянула документ и сказала:
— Запомни, Ирина. Если ты меня обманешь — я тебе этого не прощу. Никогда.
Ира вышла от нотариуса, села в машину к Антону, положила папку с документами на колени.
— Она думает, что я у неё квартиру украла.
Антон завёл мотор.
— Она думает что хочет. Главное — квартира в безопасности.
Ира смотрела в окно. Краснодар за стеклом был серым, декабрьским, неуютным. Пальмы на аллее выглядели так, будто сами не понимали, зачем они здесь.
Суд
Заявление приняли.
Участковый — молодой лейтенант, усталое лицо, кофе в пластиковом стаканчике — записывал, кивал, задавал вопросы.
Клавдия Семёновна рассказывала чётко, как рапорт. Прямая спина, блузка с воротничком, очки поправлены. На секунду Ира увидела ту бабушку, которая тридцать два года проверяла документы и которую побаивались водители фур на пропускном пункте. Но когда дошла до «курьера» — голос дрогнул, и бабушка замолчала на полминуты, глядя в стену.
— Таких дел, — тихо сказал участковый Ире в коридоре, — у нас по три в неделю. Деньги — скорее всего, не вернут. Квартиру попробуем.
Дело возбудили. Потом — иск. Потом — суд.
Суд — это не то, что показывают в кино. Это коридоры с лавками, линолеум, запах казённого кофе из автомата, который не столько варит, сколько разводит порошок кипятком. Это заседания, которые переносят — потому что ответчик не явился, потому что запрос не пришёл, потому что судья болеет. Бумаги, которые теряют. Справки, которые нужно собрать заново, потому что прошлые «не того образца». Это часы ожидания в коридоре, где на стене висит плакат «Правосудие — основа государства», а рядом — объявление о приёме на работу уборщицы.
Ира брала отгулы на работе — администратор стоматологической клиники может позволить себе немного, но не бесконечно. Главврач, Марк Борисович, человек неплохой, но с характером, при третьем отгуле за месяц сказал: «Ира, ты или работаешь, или судишься. Совмещать не получится». Она кивнула, извинилась, пошла в туалет и простояла там три минуты, уперевшись лбом в стену. Потом умылась и вернулась на ресепшен.
Антон ездил с ней, когда мог. Сидел в коридоре, молчал, пил кофе из автомата. Однажды привёз термос с нормальным кофе и бутерброды — два, в фольге, как в школу. Ира съела оба и чуть не заплакала от этого простого жеста.
Хасанов на заседаниях выглядел безупречно. Костюм, галстук, папка с документами. Рядом — адвокат, тоже в костюме. Версия простая: «Я добросовестный покупатель. Сделка оформлена законно. Претензии — не ко мне, а к тем, кто обманул продавца».
Юрист Иры — Тамара Андреевна взялась вести дело, частично за символическую сумму — нашла зацепку: у Хасанова оказались аналогичные судебные дела. Ростовская область — покупка квартиры у восьмидесятилетней женщины, которой тоже «звонили из МВД». Ставропольский край — похожая схема, только там звонили «из ФСБ». Разные регионы, разные имена продавцов, один и тот же покупатель.
Но прямых доказательств сговора — нет. Хасанов покупал квартиры «на открытом рынке». Что продавцов перед этим обрабатывали мошенники — формально не его проблема.
Суд длился тринадцать месяцев.
Тринадцать месяцев — это почти четыресто три ужина, на которых Ира молчала. Это шестнадцать отгулов и один выговор на работе. Это занятые деньги — у друзей, у брата Антона — на юриста, на экспертизу, на пошлины. Это ночи, когда Ира лежала без сна и считала в уме, сколько они уже потратили и сколько ещё потратят. Это Антон, который ни разу не сказал «может, хватит» — просто ездил, сидел, ждал. И однажды, в коридоре суда, взял Иру за руку и сказал: «Выдержим».
Решение суда: сделка признана недействительной как совершённая под влиянием обмана. Квартира на Красной возвращается Клавдии Семёновне Дёминой.
Ира, услышав это в зале суда, сжала Антону руку так, что побелели костяшки.
Но судья не закончил.
Реституция. Каждая сторона возвращает другой полученное. Хасанов возвращает квартиру. Клавдия Семёновна возвращает деньги — пять миллионов восемьсот тысяч рублей.
Которых у неё нет. Которые ушли «курьеру» и растворились.
Фактически: квартира снова бабушкина, но на ней висит долг. Судебные приставы, рассрочка, вычеты из пенсии. Двадцать три тысячи в месяц. Бабушка получала двадцать восемь. На жизнь — пять тысяч.
Ира стояла в коридоре суда и ждала. Может, бабушка скажет «спасибо». Или — «ты была права». Или хотя бы посмотрит так, что можно будет понять без слов.
Клавдия Семёновна поправила очки. Посмотрела на Иру. И сказала:
— Если бы ты тогда просто дала деньги — ничего бы этого не было.
Антон положил руку Ире на плечо. Она стояла, не двигаясь.
Бабушка ушла к лифту — спина прямая, шаг ровный, как на плацу. Маленькая, сухая, седая. Ни разу не обернулась.
Март
Краснодар уже зеленел — здесь весна приходит рано, нагло, без предупреждения. Ещё вчера деревья стояли голые, а сегодня — почки, листья, запах чего-то тёплого и влажного.
Ира ехала к бабушке. Как каждые две недели — продукты, лекарства. Звонила заранее: бабушка брала трубку через раз. Иногда — говорила «привози», иногда — «не надо, я сама справляюсь». Иногда — просто не отвечала, и тогда Ира перезванивала через час, стараясь не думать о плохом.
Между ними было много несказанного. Бабушка не говорила «прости». Ира не говорила «я же предупреждала». Обе молчали — каждая о своём, но молчание было одинаково тяжёлым.
Сегодня бабушка сказала: «Привози».
Однушка на Сормовской Ира пока остаётся на Ире, чтобы не дай бог. Бабушка каждый раз припоминает.
Ира поднялась на третий этаж. Позвонила. Бабушка открыла — в халате, в тапочках, волосы не уложены. Раньше такого не бывало: Клавдия Семёновна даже мусор выносила причёсанной.
— Заходи. Чайник горячий.
Квартира на Красной была прежней — сервант, шторы, фотографии. Но что-то изменилось. Стало тише. Или — пустее. Как будто из квартиры вместе с деньгами ушло ещё что-то, невидимое, но важное.
На кухне Ира разложила продукты. Курица, картошка, гречка, кефир. Лекарства — от давления, от суставов. Всё привычное, всё по списку.
— Как ты? — спросила Ира.
— Нормально.
— Давление мерила?
— Мерила. Сто тридцать на восемьдесят. Нормально.
Они пили чай — молча. Часы на стене тикали. Кукушка по-прежнему не куковала — сломалась лет пять назад, но бабушка не выбрасывала: «Дедов подарок».
За окном мальчишки гоняли мяч во дворе. Звуки долетали глухо, через двойные рамы — сталинка, стены полметра, звукоизоляция как в бункере. Бабушка любила говорить: «В этих стенах хоть стреляй — соседи не услышат». Раньше Ира смеялась. Сейчас — не смешно.
Ира смотрела на бабушку и видела: она стала меньше. Не физически — скорее, как-то внутренне. Как будто та сила, которая держала её прямой все эти годы, — надломилась. Не сломалась, нет. Надломилась. Трещина, которую видно, только если знаешь, куда смотреть.
Бабушка отпила чай, поставила чашку. Посмотрела на Иру — быстро, коротко, как раньше смотрела на документы: проверяющий взгляд. Потом отвернулась к окну.
Ира подумала: может, она понимает. Может, давно поняла. Просто не может признать — потому что признать значит стать той самой старушкой, которую обманули по телефону. А она — не старушка. Она — Клавдия Семёновна Дёмина, старший инспектор. И эту последнюю крепость она будет защищать до конца.
— Бабуль, — сказала Ира. — Приставы звонили?
— Звонили. Вычитают из пенсии. Всё как сказали.
— Мы с Антоном можем помочь. Ежемесячно.
— Не надо. Справлюсь.
— Бабуль...
— Я сказала — не надо.
Ира не стала спорить.
Она допила чай, помыла за собой чашку, поставила на сушилку. Оглянулась — бабушка сидела, глядя в окно. За окном — двор, старые каштаны, лавочка, на которой дед Семён когда-то курил по вечерам.
— Я поеду, — сказала Ира.
— Езжай.
— Позвоню в среду.
— Ладно.
Ира обулась в прихожей. Потянулась к замку — и остановилась. На тумбочке у двери лежала старая фотография, которую она не видела раньше. Или — не замечала. Мама. Молодая, с длинными волосами, с Ирой на руках. Ире на фотографии — года два. Мама смеётся.
Ира смотрела на фотографию и думала о том, что мама стоит между ними — между бабушкой и внучкой — как мост, которого больше нет. И что без этого моста они не умеют быть рядом.
— Ира, — голос бабушки из кухни. Тихий. Почти неслышный.
— Да?
Пауза.
— Спасибо. Что картошку привезла.
Ира закрыла глаза на секунду. Открыла.
— На здоровье, бабуль.
Вышла. Не обернулась — потому что если бы обернулась, заплакала бы. А плакать в подъезде сталинки на Красной — не хотелось.
Базилик
Вечером Ира стояла у окна в своей однушке на Гидрострое.
Антон сидел на кухне, ел разогретый суп. Поднял голову:
— Как она?
— Как обычно.
— Спасибо сказала?
— За картошку.
Антон кивнул. Помолчал. Потом сказал то, что говорил уже не раз, но каждый раз — так, будто в первый:
— Ты ведь знаешь, что она не скажет «ты была права». Никогда.
— Знаю.
— И что для неё ты всегда будешь та, которая «не дала денег».
— Знаю.
— И ты всё равно поедешь через две недели.
Ира посмотрела на него.
— Поеду. Она моя бабушка. Больше у неё никого нет.
Она помолчала.
— И знаешь что? Она ведь сказала «спасибо». За картошку. Раньше бы сказала: «Почему не красную взяла? Я же просила красную». А сейчас — просто «спасибо». Может, это ничего не значит. А может — значит.
Антон доел суп, поставил тарелку в раковину.
— Ну и ладно, — сказал он. — Я с тобой.
Он ушёл в комнату. Ира осталась на кухне.
Смотрела на подоконник. На горшок с засохшим базиликом — стебли бурые, ломкие, земля потрескалась.
Она достала его, подержала в руках. Потом выбросила землю, помыла горшок, насыпала свежий грунт из пакета, который стоял под раковиной с осени.
Достала из кухонного ящика пакетик с семенами. Посадила. Полила.
Четвёртая попытка.
За окном Краснодар шумел вечерним шумом — машины, голоса, где-то далеко музыка. Весна пахла чем-то новым — или просто тем же самым, но по-другому.
Ира выключила свет на кухне и ушла в комнату.
Горшок остался на подоконнике. Мокрая земля, ещё без ростков.
Может, на этот раз приживётся.