Лифт, как обычно, не работал.
Вера поднималась на седьмой этаж пешком, придерживая сумку с продуктами локтем и стараясь не думать о том, что картошка в пакете весит килограмма три, а колени уже не те, что в двадцать пять. На площадке между пятым и шестым она остановилась отдышаться. Сквозь мутное окно пробивался серый январский свет — тот самый воронежский зимний свет, от которого не холодно и не тепло, а просто никак.
В квартире пахло чем-то вчерашним. Вера включила свет в прихожей, скинула ботинки, прошла на кухню. Поставила сумку на стол. Посмотрела на неё так, будто там могло оказаться что-то, чего она не покупала.
Ничего нового.
Курица, картошка, лук, пачка гречки, йогурт со скидкой. Тридцать восемь лет — и ты точно знаешь, что будешь есть на этой неделе. И на следующей. И через месяц.
Телефон зазвонил, когда она уже переоделась в домашнее и собиралась поставить чайник.
— Вер, это я. — Голос матери. Тот самый тон — не просящий, но и не просто «поболтать». — Ты в субботу свободна?
— Вроде да.
— Приезжай к двум. Надо поговорить. Наташа тоже будет.
Вера почувствовала знакомое — как будто что-то холодное легло под рёбра и там осталось.
— Что случилось?
— Ничего страшного. Просто надо обсудить. Приедешь?
— Приеду.
Мать положила трубку. Даже «пока» не сказала — у неё это всегда означало, что разговор не терпит лишних слов. Важный разговор. Семейный.
Вера стояла с телефоном в руке и смотрела на чайник, который уже закипал. Пар поднимался к потолку и растворялся где-то под лампой.
Она знала, чем заканчиваются такие субботы.
За последние десять лет «семейные советы» случались пять раз. И каждый раз Вера выходила из материнской квартиры с ощущением, что из неё что-то вынули — аккуратно, почти нежно, но вынули.
Похороны отца — она заплатила половину, потому что у Наташи ипотека и двое детей.
Три лета подряд — племянники жили у неё по две недели, пока сестра с мужем отдыхали в Турции.
Деньги матери — «в долг», конечно, без расписок и без возврата. Тысяч сто восемьдесят, если сложить.
Операция на колене — Вера возила мать по врачам, сидела в больнице, ночевала на неудобном диване в палате.
И каждый праздник: приехала, помогла накрыть, осталась убирать.
Это не было несправедливостью — это было порядком вещей. Таким же привычным, как серый январский свет. Наташа — старшая, замужем, дети. Вера — младшая, одна, без обязательств. Кому ещё, если не ей?
Она налила себе чай, села за стол, посмотрела в окно.
За окном была стена соседнего дома. Шестнадцать лет — один и тот же вид. Когда-то она думала, что это временно.
В субботу утром Вера проснулась раньше будильника.
Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной сосед включил телевизор. Новости. Кто-то что-то сказал про погоду. Минус три, без осадков.
Она встала, сварила кофе, съела йогурт. Приняла душ, высушила волосы. Выбрала серый свитер — тот, в котором обычно ездила к матери. Не слишком новый, не слишком старый. Нейтральный.
В зеркале отразилось её лицо: усталое, но не измученное. Просто — привычно напряжённое. Морщинка между бровей стала глубже за последний год. Седина у висков — она её не закрашивала, потому что не видела смысла.
Ей тридцать восемь. Она выглядит на тридцать восемь. Нормально.
По дороге к матери Вера думала о том, что можно было отказаться. Сказать, что занята. Сослаться на работу, на самочувствие, на что угодно. Но она не сказала — и теперь ехала в маршрутке, прижимая к себе пакет с апельсинами. Мать любила апельсины зимой.
За окном мелькал город: серые дома, серые деревья, серые люди в серых куртках. Воронеж в январе никогда не казался ей красивым. Но другого города у неё не было.
Мать открыла сразу, будто ждала под дверью.
— Заходи, разувайся. Наташа уже здесь.
В квартире пахло пирогом. Мать всегда пекла, когда надо было о чём-то попросить.
Вера сняла куртку, прошла в комнату. Наталья сидела на диване — в хорошем платье, с укладкой, с тем выражением лица, которое Вера называла про себя «семейным». Рядом — Игорь, муж. Смотрел в телефон, поднял глаза на секунду, кивнул.
— Привет, — сказала Наталья. — Садись. Мама сейчас чай принесёт.
Вера села в кресло напротив. На стене за диваном висели фотографии: Даша в школьной форме, Кирилл с футбольным мячом, Наташа с Игорем на каком-то юбилее. Фотография Веры была одна — старая, ещё институтская. Почему-то мать её не меняла.
Мать вошла с чайником, расставила чашки.
— Ну вот, все в сборе.
Она села, положила перед собой какие-то бумаги. Вера сразу поняла — смета. Цифры, пункты, подписи.
— Значит, так, — начала мать. — Вы знаете, что у меня труба течёт. Пол портится. Надо ремонт. Вот смета от мастера.
Она подвинула бумаги к центру стола.
— Сто двадцать тысяч. Это с работой и материалами.
Наталья взяла смету, посмотрела, передала Игорю. Тот глянул, пожал плечами, вернул.
— Прилично, — сказала Наталья. — Но надо делать, конечно.
— Надо, — согласилась мать. — Вопрос — как поделим.
Вера почувствовала, как холодное под рёбрами зашевелилось. Она уже знала, что сейчас скажут. Знала до слова.
Наталья посмотрела на мать, потом на Веру. Улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала: «мы же все понимаем».
— Ну, мам, ты же понимаешь — у нас ипотека ещё три года. Кирилла в секцию записали, Дашке репетиторы нужны. Игорь премию не получил в этом квартале.
Игорь кивнул, не поднимая глаз.
— Я думаю, — продолжила Наталья, — разумно будет так: мы дадим сорок, Вера — восемьдесят.
Она сказала это так, будто объявляла прогноз погоды. Минус три, без осадков.
— Тебе и так легче, — добавила мать. — Ты же без детей.
Вера сидела неподвижно.
Фраза повисла в воздухе — привычная, знакомая. Она слышала её десятки раз. В разных вариациях. «Тебе проще», «у тебя времени больше», «тебе не надо на детей тратиться». Каждый раз — как констатация факта. Как будто её бездетность была не её жизнью, а просто удобным обстоятельством для других.
Она вспомнила, как сидела в больнице с матерью после операции — четыре ночи на раскладушке, отпуск за свой счёт. Наталья приезжала один раз, на двадцать минут, с цветами.
Вспомнила, как давала деньги на «срочные нужды» — и каждый раз это было срочно, и каждый раз нужно. Вспомнила пневмонию два года назад, когда лежала дома с температурой тридцать девять — и никто не приехал, не привёз еды, не спросил, как она.
— Вер? — Наталья смотрела на неё с лёгким нетерпением. — Ты чего молчишь? Согласна?
И Вера услышала свой голос — странный, незнакомый, будто со стороны:
— Нет.
Тишина.
— Что — нет? — Наталья приподняла бровь.
— Нет. Пополам. По шестьдесят. Или никак.
Игорь впервые за весь разговор поднял глаза от телефона. Мать смотрела на Веру так, будто та заговорила на другом языке.
— Вера, — медленно сказала мать, — ты чего? Ты заболела?
Вера не заболела. Впервые за долгое время она чувствовала себя абсолютно, пугающе здоровой.
После совета
Обратную дорогу Вера не помнила.
Вышла из подъезда, села в маршрутку, доехала до своей остановки, поднялась по лестнице — всё на автомате, как будто тело двигалось само, а голова осталась там, в материнской квартире, за столом с недопитым чаем.
Дома она села на кухне, не снимая куртки.
На столе стоял утренний кофе — недопитый, остывший. Она смотрела на него и думала: «Я сказала нет».
Это было так странно. Так непривычно. Как будто она всю жизнь ходила, слегка согнувшись, и вдруг выпрямилась — и не знала, что делать с этим новым ростом.
Телефон молчал.
Вера положила его на стол экраном вниз. Ждала. Минута, пять, десять. Ничего.
Она сняла куртку, переоделась, включила телевизор — просто чтобы что-то шумело. На экране показывали какое-то ток-шоу: люди кричали друг на друга, размахивали руками, обвиняли. Вера убавила звук и смотрела на мелькающие рты.
В голове крутилось одно: «Могла ли я это сказать?»
Могла. Сказала.
Мать тогда замолчала. Наталья что-то говорила — про «эгоизм», про «семью», про «как ты можешь» — но Вера уже не слушала. Встала, надела куртку, сказала «я пойду» и ушла. Апельсины так и остались на столе.
Первое сообщение пришло вечером.
Наталья: «Вера, давай поговорим нормально. Ты маму расстроила. Позвони мне».
Вера прочитала, положила телефон. Не перезвонила.
На следующий день — ещё одно: «Я понимаю, что ты устала. Мы все устали. Но это не повод так себя вести. Мама плакала».
Вера представила, как мать плачет — тихо, с платочком, с этим своим «ну что же делать, Наташенька». Раньше это работало безотказно. Раньше Вера сама перезванивала, извинялась, соглашалась.
Сейчас — нет.
Она написала в ответ только: «Моя позиция не изменилась».
И выключила телефон.
Неделя тянулась странно — как будто время стало гуще.
Вера ходила на работу, сводила дебет с кредитом, отвечала на письма. Коллеги ничего не замечали — она и раньше была не из разговорчивых. Только Лена, соседка по кабинету, спросила в среду:
— Ты какая-то другая. Случилось что?
Вера помолчала. Потом сказала:
— Сестре отказала. В деньгах.
Лена присвистнула.
— Той самой сестре? Которая тебя три года детьми грузила?
— Той самой.
— Давно пора было, — сказала Лена и вернулась к своим бумагам.
Вера сидела и думала: давно ли? Или просто — сейчас?
Ночами она не спала.
Лежала в темноте, смотрела в потолок, прокручивала в голове ту сцену за столом. «Тебе и так легче». Как мать это сказала — не зло, не с упрёком. Просто как факт. Как будто это и не требовало обсуждения.
Вера думала: а что, если я сдамся?
Позвоню, скажу «извините, я погорячилась». Переведу восемьдесят тысяч. Всё вернётся на свои места. Мать успокоится, Наталья перестанет писать, жизнь пойдёт дальше — та самая жизнь, к которой она привыкла.
Она почти взяла телефон.
Но не взяла.
Что-то изменилось — тихо, незаметно, как трещина в стене. Снаружи ещё ничего не видно, но изнутри уже сквозит.
В пятницу пришло сообщение от матери.
«Вера, я не понимаю, что происходит. Ты моя дочь. Я тебя вырастила. Неужели тебе жалко помочь мне в старости?»
Вера читала и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Не злость — злость была бы проще. Это было похоже на усталость, но глубже. Как будто она несла что-то очень тяжёлое много лет — и только сейчас заметила, что несёт.
Она начала писать ответ. Длинный, про всё: про похороны, про деньги, про три лета с племянниками, про больницу, про пневмонию, про то, как никто не приехал.
Написала три абзаца.
Перечитала.
Стёрла.
Ничего не отправила.
В воскресенье Вера вышла на улицу просто погулять.
Был вечер, минус пять, лёгкий снег. Она шла по своему району — мимо магазинов, мимо детской площадки, мимо закрытой аптеки. Люди возвращались домой с пакетами, выгуливали собак, курили у подъездов.
Обычная жизнь. Обычный город. Обычный январь.
Вера думала о том, что ей тридцать восемь лет. Что она живёт одна. Что у неё нет детей, мужа, собаки. Что квартира куплена и выплачена — сама, без чьей-либо помощи. Что на работе её ценят, хотя и не любят. Что раз в год она ездит на море — в несезон, когда дешевле.
И что всего этого, кажется, недостаточно.
Недостаточно, чтобы её считали «своей». Недостаточно, чтобы её голос что-то значил. Недостаточно, чтобы ей можно было сказать «нет».
Она остановилась на перекрёстке. Светофор мигал жёлтым.
«Ладно, — подумала она. — Посмотрим».
Тишина
Прошло две недели.
Мать не звонила. Наталья прислала ещё два сообщения — одно примирительное («давай встретимся, поговорим как сёстры»), одно обвинительное («ты ведёшь себя как чужая, мама из-за тебя на таблетках»). Вера прочитала оба, не ответила ни на одно.
На работе всё шло своим чередом. Январские отчёты, квартальная сверка, совещания по понедельникам. Вера сидела за своим столом, смотрела в монитор, переключала вкладки. Цифры выстраивались в колонки, колонки — в таблицы. Всё было понятно и предсказуемо.
Только по ночам.
По ночам она лежала без сна и думала о том, что, может быть, совершила ошибку.
Не в том, что отказала. В том, что сделала это так — резко, без объяснений, без «давайте обсудим». Как будто швырнула камень в окно собственного дома.
Она вставала, шла на кухню, наливала воду из-под крана. Пила, стоя у окна. За окном — стена соседнего дома, фонарь, чей-то балкон с застеклением. Шестнадцать лет — один и тот же вид.
«А чего ты ждала? — спрашивала она себя. — Что они скажут: «Вера, конечно, ты права, извини, что мы столько лет...»?»
Нет. Она не ждала извинений. Она вообще не знала, чего ждала.
В среду позвонила Лена.
— Слушай, у меня тут билеты в кино пропадают. Пойдёшь?
Вера посмотрела на часы — семь вечера, ничего не запланировано.
— Какое кино?
— Какая-то мелодрама. Подруга отдала, сама не пошла. Но там попкорн бесплатный.
Вера усмехнулась.
— Уговорила.
В кинотеатре было тепло и пахло карамелью. На экране красивые люди переживали красивые чувства, расставались и воссоединялись, плакали и смеялись. Вера смотрела и думала о том, что в жизни всё не так. В жизни никто не произносит длинных монологов о любви. В жизни люди молчат, обижаются, перестают звонить — и это называется «отношения».
После фильма они с Леной пошли в кафе через дорогу.
— Ну что, — спросила Лена, размешивая сахар в чае, — как там твоя семейная эпопея?
— Тишина, — сказала Вера. — Полная.
— Это хорошо или плохо?
Вера подумала.
— Не знаю. Непривычно.
Лена кивнула.
— Знаешь, что я заметила? Ты за последние две недели ни разу не сказала «надо поехать к маме» или «Наташа просила помочь». Впервые, наверное, за всё время, что я тебя знаю.
Вера помолчала.
— Они не просили.
— Ну и слава богу.
— Это странно, Лен. Я всю жизнь была... нужной. А теперь — как будто нет.
Лена посмотрела на неё внимательно.
— Вер, ты была не нужной. Ты была удобной. Это разные вещи.
Ночью Вера снова не спала.
Лежала и думала о слове «удобная». Оно было точным — болезненно точным. Как диагноз, который ты сам себе ставишь, но никому не говоришь.
Удобная.
Та, на которую можно положиться. Та, которая не откажет. Та, которая приедет, поможет, останется убирать. Та, у которой нет своей жизни — или, точнее, чья жизнь не считается.
«Ты же без детей».
Как будто это объясняло всё. Как будто бездетность была не её болью, не её историей, не тем, о чём она плакала ночами в тридцать четыре года, когда поняла, что с Димой ничего не будет, никогда. А просто — обстоятельством. Удобным обстоятельством.
Вера встала, включила свет, достала из шкафа старую коробку. Фотографии. Институт, выпускной, первая работа. Она с родителями — ещё живым отцом, ещё молодой матерью. Наташа с маленькой Дашей на руках. Все улыбаются.
Она нашла ту фотографию, которая висела у матери на стене. Институтская, чёрно-белая. Ей там двадцать два. Молодая, с длинными волосами, с какой-то надеждой в глазах.
«Куда ты делась?» — спросила Вера ту девушку.
Девушка не ответила.
В пятницу пришло сообщение от Наташи.
«Вера, мама попросила передать. Ремонт откладывается. Пока не нашли нормального мастера. Но это не значит, что вопрос закрыт».
Вера прочитала, усмехнулась. Перевела: «Мы ждём, что ты сдашься».
Она написала в ответ: «Ок».
Больше ничего.
Вечером субботы — той субботы, когда она должна была бы уже забыть о «семейном совете» и вернуться к привычной жизни — Вера сидела на кухне с бокалом вина.
Одна.
Как обычно.
За окном шёл снег. Крупный, медленный, почти красивый. Фонарь освещал двор, и снежинки в его свете казались какими-то праздничными — хотя праздника не было.
Вера думала о том, что ей скоро тридцать девять. Потом сорок. Потом — неважно сколько.
Она думала о том, что никогда не говорила матери о Диме. О тех трёх годах, когда она ждала, когда он уйдёт от жены. О том, как он не ушёл. О том, как она плакала в этой самой кухне — одна, без поддержки, без того, чтобы кто-то погладил по голове и сказал: «Всё будет хорошо».
Мать тогда только спросила: «Ты чего грустная? На работе проблемы?»
Вера сказала: «Да, на работе».
И мать успокоилась.
Бокал опустел.
Вера смотрела на снег и думала: «Может быть, это не про деньги. Никогда не было про деньги».
Это было про то, что её не видели. Не слышали. Не спрашивали. Принимали как должное — как мебель, как лифт, который всегда работает, как воду из крана.
И когда мебель вдруг сказала «нет» — они не поняли. Не могли понять. Потому что мебель не говорит «нет».
Вера встала, вымыла бокал, поставила на место.
В телефоне — никаких новых сообщений. Тишина.
«Ладно, — подумала она. — Посмотрим, кто сдастся первым».
Разговор
Наташа приехала без предупреждения.
Был вторник, восемь вечера. Вера только вернулась с работы, успела снять ботинки и включить свет в прихожей. Звонок в дверь — резкий, требовательный.
В глазок — Наташа. В пальто, без шапки, с тем выражением лица, которое означало: «Сейчас мы поговорим».
Вера открыла.
— Привет. — Наташа вошла, не спрашивая разрешения. — Надо поговорить.
— Ты могла позвонить.
— Ты бы не ответила.
Это было правдой, и обе это знали.
Наташа прошла на кухню, села за стол. Оглядела квартиру — маленькую, чистую, аккуратную.
— У тебя уютно, — сказала она с той интонацией, которая означала: «Ну и зачем тебе больше».
Вера села напротив.
— Чай будешь?
— Не буду.
Пауза. Наташа сложила руки на столе, посмотрела Вере в глаза.
— Вер, я приехала как взрослый человек к взрослому человеку. Давай поговорим нормально.
— Давай.
— Что происходит? Почему ты так себя ведёшь? Мама в слезах, я не знаю, что ей говорить. Ты же понимаешь, что это неправильно?
Вера молчала.
— Мы всегда были семьёй, — продолжила Наташа. — Всегда помогали друг другу. Папа умер — мы вместе справились. Мамина операция — вместе. А теперь ты вдруг говоришь «нет» — и всё? Так нельзя, Вер.
— Вместе, — повторила Вера. — Расскажи мне про «вместе».
— Что?
— Похороны папы. Я заплатила половину. Ты — ничего. Потому что ипотека.
— У нас правда была ипотека, Вер, ты же знаешь...
— Операция мамы. Я сидела с ней четыре ночи. Ты приехала один раз, на двадцать минут.
— У меня дети, Вер! Кирилл тогда болел, Даша...
— Деньги. Сто восемьдесят тысяч за последние десять лет. «В долг». Без возврата.
Наташа замолчала.
— Три лета подряд — твои дети жили у меня. По две недели. Ты отдыхала в Турции. Я брала отпуск за свой счёт.
— Ты же сама соглашалась...
— Потому что меня не спрашивали. Мне говорили: «Вер, тебе же несложно». И я соглашалась. Потому что я — без детей. Потому что мне «легче».
Вера говорила тихо, почти спокойно. Но руки на столе слегка дрожали.
— Знаешь, когда я болела пневмонией? Два года назад. Температура тридцать девять, неделю не вставала. Ты позвонила один раз — спросить, есть ли у меня контакт хорошего репетитора по математике для Даши.
Наташа открыла рот — и закрыла.
— Я не прошу благодарности, — продолжила Вера. — Я прошу справедливости. Пополам — значит пополам. Если вы не можете — это ваши проблемы. Не мои.
Тишина.
Наташа смотрела на неё так, будто видела впервые. Потом её лицо изменилось — стало жёстче, холоднее.
— Ты изменилась, Вер.
— Возможно.
— И не в лучшую сторону.
— Это твоё мнение.
— Знаешь, что я думаю? — Наташа встала. — Я думаю, ты злишься. Не на нас. На свою жизнь. На то, что у тебя нет детей, нет мужа, нет ничего. И вымещаешь это на семье.
Вера почувствовала, как что-то внутри сжалось. Но голос остался ровным:
— Может быть. Но это не меняет моей позиции.
Наташа надела пальто.
— Ты пожалеешь, — сказала она уже от двери. — Когда мамы не станет, когда останешься совсем одна — ты пожалеешь, что так с нами обошлась.
Дверь закрылась.
Вера сидела на кухне.
Не плакала. Не кричала. Просто сидела.
За окном темнело. Фонарь включился автоматически, осветил пустой двор.
Она думала о том, что Наташа права. Частично. Она действительно злится — на свою жизнь, на то, что не сложилось, на одиночество, которое каждый вечер встречает её в этой квартире.
Но это не значит, что она неправа в остальном.
Одно не исключает другого.
В ту ночь она спала — впервые за три недели. Крепко, без снов, без пробуждений.
Проснулась с ощущением пустоты. Не плохой пустоты — просто пустоты. Как будто что-то закончилось, а новое ещё не началось.
Апрель
Ремонт у матери сделали в марте.
Вера узнала об этом случайно — от Лены, которая видела в соцсетях фото у Наташи: «Помогли маме с ремонтом, теперь всё как новое». На фото — свежий пол, новые плинтуса, довольная мать на диване.
Вера посмотрела, закрыла страницу.
Значит, нашли деньги. Значит, справились.
Она не чувствовала ни радости, ни злорадства. Только — спокойствие. То самое спокойствие, которое приходит, когда принимаешь решение и больше не пересматриваешь его.
В апреле мать позвонила.
— Вер, у меня день рождения в субботу. Приедешь?
Голос был обычный — без претензий, без подтекста. Как будто ничего не было.
Вера помолчала.
— Приеду.
Суббота выдалась тёплой — настоящий апрель, первая зелень, солнце. Вера ехала к матери с букетом тюльпанов и тортом.
В квартире всё было по-прежнему: запах пирогов, старая мебель, фотографии на стене. Новый пол в коридоре — светлый ламинат, пахнет свежим деревом.
— Красиво, — сказала Вера.
— Спасибо, — ответила мать. — Наташа с Игорем помогли.
Вера кивнула. Не стала ничего добавлять.
Наташа была уже там — с детьми, с тем же выражением лица «мы же семья». Поздоровались холодно, но вежливо. Даша выросла, стала похожа на тётку. Кирилл сидел в телефоне, не обращая внимания на взрослых.
Обед прошёл натянуто. Разговоры о погоде, о ценах, о том, что Даше скоро поступать. Никто не упоминал ни ремонт, ни тот «семейный совет». Как будто договорились заранее.
В три часа Вера встала.
— Мам, я пойду. Дела.
— Уже? Ты же обычно помогала убрать...
— Сегодня не могу. Извини.
Мать посмотрела на неё — и что-то мелькнуло в её глазах. Не обида, не злость. Скорее — растерянность. Как у человека, который привык к определённому порядку вещей, и вдруг порядок изменился.
— Ну... хорошо. Спасибо, что приехала.
— С днём рождения, мам.
Вера вышла из подъезда и пошла пешком.
До её района было три остановки — можно было сесть на маршрутку. Но день был такой тёплый, такой весенний, что хотелось идти. Просто идти, ни о чём не думая.
Город вокруг просыпался от зимы. Люди сидели на лавочках, дети качались на качелях, кто-то выгуливал собаку. Деревья ещё голые, но уже с набухшими почками — ещё неделя, и всё зазеленеет.
Вера шла и думала о том, что ничего особенного не произошло.
Она не победила. Не помирилась. Не получила извинений. Мать — всё та же мать, Наташа — всё та же Наташа. Отношения стали прохладнее, но не прервались. Жизнь продолжалась — просто немного по-другому.
Пустота, которая образовалась на месте вечного «должна», не заполнилась ничем новым. Никакого озарения, никакой новой жизни. Просто — пространство. Просто — воздух.
Но странное дело: это не болело так, как раньше.
Она остановилась у перехода. Светофор переключился на зелёный.
Женщина рядом толкала коляску, ребёнок спал. Молодая пара шла, держась за руки. Старик с палочкой медленно переходил дорогу.
Обычная жизнь. Обычный город. Обычный апрель.
Вера подумала о том, что ей скоро тридцать девять. Потом сорок. Потом — неважно сколько. Она по-прежнему одна. По-прежнему в той же квартире, с той же работой, с тем же видом из окна.
Но что-то изменилось.
Что-то маленькое, почти незаметное. Как будто она перестала ждать — одобрения, разрешения, признания. Перестала быть мебелью, которая говорит «да».
Это было немного. Но это было её.
Она дошла до своего двора, поднялась на седьмой этаж пешком — лифт, как всегда, не работал.
Открыла дверь, вошла.
Квартира встретила её тишиной. Чистой, знакомой, одинокой тишиной.
Вера сняла куртку, прошла на кухню, поставила чайник.
За окном — та же стена соседнего дома. Тот же фонарь. Тот же балкон с застеклением.
Но свет был другой. Весенний.
Она стояла у окна и впервые за долгое время никуда не торопилась.