«Вредители». Именно так нас теперь называет Лидия Игнатьевна. И не только она — вся родня мужа уверена, что мы загнали бедную пенсионерку в гроб ради куска земли. Телефон Полины вибрировал на столе третий раз за час. Звонила тетка мужа, наверняка, чтобы снова прочитать мораль о неблагодарных детях, которые не ценят материнский труд. Полина сбросила вызов и устало потерла виски. Господи, сколько же грязи может вылиться из человека из-за шести соток земли и старой, покосившейся теплицы. В груди клокотало глухое раздражение, смешанное с обидой — не за себя, а за мужа, который четырнадцать лет молчал, чтобы не расстраивать маму.
А ведь начиналось всё так мирно. Дача эта свалилась на Николая, когда ему было всего двадцать два. Бабушка, царствие ей небесное, почему-то обошла своим вниманием остальных внуков и отписала участок именно Коле. Ему, молодому парню, эти грядки тогда были нужны как рыбке зонтик. Он мечтал о машине, о карьере, а тут — старый домик и огород.
Инициативу тогда перехватила Лидия Игнатьевна.
— Сынок, земля не должна простаивать, — заявила она безапелляционным тоном. — Ты работай, учись, а я присмотрю.
Николай выдохнул с облегчением и отдал ключи. Мать развернулась широко. Сначала просто полола, потом посадила картошку, затем огурцы. Через пять лет там уже стояла огромная стеклянная теплица, занимавшая треть участка, а каждый свободный метр был засажен кабачками, морковью и свеклой. Лидия Игнатьевна проводила там все выходные с апреля по октябрь, возвращаясь домой с болью в пояснице и чувством выполненного долга.
Николай приезжал туда два раза в год — весной, отвезти рассаду, и осенью, забрать бесконечные банки с соленьями, которые они с Полиной почти не ели.
Всё изменилось, когда родились дети. Сначала один, потом второй. Душный город летом плавился от жары, и Полина всё чаще поглядывала в сторону дачи.
— Коль, у нас же свой участок, — говорила она мужу. — Воздух, природа. Почему мы с детьми в парке пылью дышим?
— Там мама, — морщился Николай. — Там грядки. Детям даже побегать негде, везде морковь.
— Так давай переделаем. Участок же твой.
Разговор этот длился годами. Николай мялся. Он любил мать и боялся её обидеть. Лидия Игнатьевна держала оборону крепко. Любая попытка заикнуться о газоне пресекалась на корню фразой: «Я для вас стараюсь, горбачусь, чтобы вы натуральное ели, а не химию магазинную!»
Но дети росли, им нужен был простор, а не узкие тропинки между кустами колючего крыжовника. В марте этого года Николай наконец решился. Разговор с матерью был тяжелым.
— Мама, в этом году ничего не сажай, — твердо сказал он. — Мы хотим сделать зону отдыха. Газон, качели, бассейн для внуков. Нам не нужны три мешка картошки, мы её не съедаем.
Лидия Игнатьевна поджала губы, лицо её стало серым, но она промолчала. Николай решил, что вопрос закрыт.
Майские праздники семья провела у друзей, а в следующие выходные поехали на свою дачу — планировать, где поставить мангал, а где песочницу.
Полина вышла из машины и замерла.
Вместо ровной площадки под газон, о которой они договаривались, весь участок был перекопан. Ровные ряды свежих грядок тянулись от забора до забора. В теплице уже зеленели помидоры, а вдоль дорожки гордо торчали луковые перья.
Лидия Игнатьевна вышла на крыльцо в старом халате, вытирая руки о передник. Вид у неё был победоносный.
— Приехали? — вместо приветствия бросила она. — А я вот тут порядок навела. Негоже земле пустовать. Сорняком бы все заросло.
Полина почувствовала, как внутри закипает. Она посмотрела на мужа. У Николая ходили желваки на скулах.
— Мама, мы же договаривались, — тихо сказал он.
— Мало ли, о чем вы договаривались! — отмахнулась свекровь, спускаясь с крыльца. — Вы молодые, глупые. Зимой спасибо скажете, когда картошечку свою рассыпчатую варить будете. Я здоровье тут кладу ради вас!
— Мы не просили! — голос Полины сорвался на крик. — Лидия Игнатьевна, мы просили не трогать землю. Нам не нужна картошка, нам нужно место для детей.
Свекровь уперла руки в бока. Лицо её налилось густой краской.
— Ты, девка, меня не учи. Ты сюда пришла на всё готовое. Это земля моего сына!
— Вот именно, — вмешался Николай. Голос его звучал глухо, но сталь в нем звенела отчетливо. — Это моя земля. И моё решение.
Лидия Игнатьевна фыркнула и пошла к теплице, демонстративно гремя лейкой.
— Сажать будете, когда я помру. А пока я жива — здесь будет огород.
Николай посмотрел на жену, на детей, которые жались к машине, боясь ступить на рыхлую землю, и достал телефон.
— Ты кому звонишь? — насторожилась Полина.
— Трактористу. Дяде Паше из соседнего села.
Через час у ворот затарахтел старенький трактор. Лидия Игнатьевна выбежала из дома, как фурия.
— Это что такое? Коля! Ты что удумал?!
— Я убираю огород, мама. Как и предупреждал.
Дядя Паша, мужик простой и ко всему привычный, вопросительно глянул на хозяина. Николай кивнул. Трактор, чадя сизым дымом, въехал на участок.
— Стой! Ирод! — заголосила свекровь, кидаясь к грядкам. — Там же морковка! Там лучок элитный! Я денег сколько отдала!
Полина шагнула вперед, преграждая ей путь.
— Лидия Игнатьевна, не надо. Успокойтесь.
— Отойди! — рявкнула свекровь. — Это всё ты! Ты его настроила! Подкаблучник! Мать родную на бабу променял!
Трактор безжалостно проходился плугом по ровным грядкам. Черная земля переворачивалась, погребая под собой «элитный лучок» и труды последних выходных. Стекла в старой теплице жалобно звякнули, когда Николай начал разбирать каркас.
— Соседка! — крикнул он через забор. — Теть Маш! Вам теплица нужна? Стекло, уголок хороший. Забирайте даром, только самовывоз. Прямо сейчас.
Соседка, наблюдавшая за сценой с нескрываемым любопытством, не заставила себя ждать. Через десять минут на участке суетились сосед с сыном, споро разбирая конструкцию.
Лидия Игнатьевна стояла посреди двора, прижав руку к груди. Она больше не кричала. Она смотрела на уничтожение своего огорода широко открытыми глазами. В этом взгляде была не просто обида — там было крушение власти.
Когда последний лист стекла унесли, а участок превратился в ровное перепаханное поле, свекровь медленно опустилась на скамейку у дома.
— Сердце... — прохрипела она. — Ой, сердце... Коля, ты меня убил...
Она закатила глаза и картинно обмякла.
Полина испугалась. Какая бы ни была ссора, а человек пожилой.
— Скорую! Коля, вызывай скорую!
Они бегали вокруг неё с водой и каплями, пока ехала бригада. Лидия Игнатьевна стонала, хватала ртом воздух и говорила, что видит покойную бабушку. Детям стало страшно, Полина увела их в машину.
Врачи приехали быстро. Молодой фельдшер с уставшими глазами измерил давление, сделал кардиограмму, послушал дыхание. Лидия Игнатьевна продолжала тихо стонать, закатывая глаза.
Фельдшер снял фонендоскоп и посмотрел на Николая.
— Что случилось? Стресс был?
— Был, — буркнул Николай. — Поругались.
Врач хмыкнул, убирая прибор в чемоданчик.
— Давление сто тридцать на восемьдесят. Пульс в норме. ЭКГ отличная. У вашей мамы, мужчина, приступ хитрости, осложненный острой театральностью.
Лидия Игнатьевна тут же открыла глаза.
— Хам! — заявила она звонким, совершенно здоровым голосом. — Я жаловаться буду! У меня инфаркт, а он издевается!
— Инфаркта нет, — спокойно отрезал врач. — Глицин под язык и покой. А лучше — меньше нервничать и другим нервы не трепать. Всего доброго.
Когда машина скорой уехала, во дворе стало тихо. Николай стоял и смотрел на мать. В его взгляде не было ни жалости, ни вины. Только усталость.
— Собирайся, мама. Я отвезу тебя домой.
— Я никуда не поеду! Это моя дача!
— Нет, мама. Это моя дача. И Полины. А ты здесь больше командовать не будешь. Я тебя просил по-хорошему — ты не услышала. Теперь будет по-моему.
Он вынес её сумку из дома, положил в багажник. Лидия Игнатьевна поняла, что спектакль окончен и зрители расходятся. Она встала, одернула халат и посмотрела на сына с такой ненавистью, будто видела его впервые.
— Нет у меня больше сына, — выплюнула она. — Тряпка.
— Садись в машину, — сухо ответил Николай.
С того дня прошло три месяца.
Полина вышла на веранду с большой кружкой. Август выдался теплым. Перед домом, там, где раньше торчали кривые палки для подвязки помидоров, теперь зеленел густой, мягкий газон. Дети бегали босиком, брызгаясь водой из шланга. Рядом стоял надувной бассейн, в котором плавали резиновые утки.
Николай возился у мангала, раздувая угли. Пахло дымком и мясом.
Никаких грядок. Никаких обязательств. Никакой борьбы с урожаем по выходным.
Свекровь так и не позвонила. Родственники тоже затихли, поняв, что на Николая их упреки не действуют. Стало удивительно спокойно. Исчезло чувство вины, которое навязывали годами.
Полина сделала глоток и улыбнулась. На веранде стояла та самая символическая ваза, которую Лидия Игнатьевна всегда ставила в центр стола пустой, «для красоты». Сейчас в ней стоял букет полевых цветов, собранный детьми.
Они потеряли общение с родней, но наконец-то обрели семью. И, глядя на смеющегося мужа, который учил сына правильно переворачивать шампуры, Полина понимала: это была не слишком высокая цена за счастье жить своей жизнью.