Я сидела на краю дивана и смотрела, как Марина выбирает бокалы из серванта. Хрусталь звенел тонко, почти болезненно. Она развернулась, улыбнулась. Белые зубы, идеальная укладка, запах дорогих духов. Моя лучшая подруга. Десять лет дружбы.
А вчера видела их вместе в его машине. У торгового центра, за углом. Муж целовал её в шею, она смеялась.
— Лен, ты чего такая бледная? — Марина поставила бокалы на стол. — Волнуешься? Да ладно, десять лет брака — это же красиво!
Я кивнула. Горло сдавило.
Десять лет совместной жизни. Гости уже подтвердили приход. Салаты в холодильнике, торт заказан. Всё как надо.
«Только вот муж спит с твоей подругой».
Встала, прошла на кухню. Включила чайник просто так, чтобы занять руки. За окном октябрьский дождь размывал город в серое пятно. На подоконнике лежала папка с анализами. Плотная, синяя, с надписью маркером: «Женская консультация». Девять лет походов. Девять лет вопросов: «Ну что, когда уже?»
Врачи говорили одно:
— У вас всё в норме. Ждите.
А я ждала.
Уговаривала Сашу сходить провериться. Он отмахивался:
— Зачем? Это же женские проблемы обычно.
Потом сердился. Потом просто молчал. Девять лет он находил причины не идти.
И только весной, когда на работе начались проблемы: сокращения, новое руководство, нервы, муж вдруг согласился. Сказал:
— Ладно, схожу, только отстань.
Результат пришёл через две недели.
Помню, как сидела в кабинете врача, смотрела на бланк. Цифры, латинские термины. Доктор, женщина лет пятидесяти, усталая, с потрескавшимся лаком на ногтях сказала просто:
— А…оспермия. У вашего мужа детей не будет. Никогда. Подумайте о приемном.
Я как в тумане спросила:
— Лечится?
Она покачала головой.
Господи, сколько же слез я пролила после каждого обследования. Сколько препаратов приняла. А как себя корила. Ущербной считала.
В тот день не стала ему показывать справку. Вернулся с работы поздно, злой. Бухнул сумку в прихожей, выпил рюмку коньяка. Дорогой, за пять тысяч, подарок от партнёров. Я сидела на кухне и молчала.
«Зачем ему знать? — думала я. — Ему и так плохо. Это же ничего не изменит».
Убрала справку в папку. Закрыла. Засунула на дальнюю полку шкафа.
Прошло полгода.
— Лен, ты слышишь вообще? — Марина щёлкнула пальцами перед моим лицом. — Я спрашиваю, где салфетки.
— В ящике.
Марина наклонилась, юбка натянулась на бёдрах. Я представила, как Саша смотрит на неё так же. Как трогает. Как шепчет что-то.
Меня затошнило.
— Ты точно в порядке? — спросила Марина. — Может, прилечь?
— Нормально. Просто устала.
Она пожала плечами и пошла расставлять тарелки.
Вчера, после того как увидела их, я пришла домой и легла на пол в ванной. Холодная плитка прилипала к щеке. Я лежала и думала: «Позвонить всем. Отменить завтрашний праздник. Выгнать их обоих».
Но не позвонила.
В голове будто гудел фонарь на сквозняке. Мутно, больно, звенит пустота. Мне казалось, что сердце сжалось в комок где-то под ребрами, а вместо дыхания горькая воронка, втягивающая всё вокруг себя. Почему? Почему именно она? Как теперь смотреть им в глаза? Как не вспоминать каждую их тень, каждый взгляд, те «невинные» шутки?
Вдруг почувствовала себя ненужной, вычеркнутой из собственной жизни. Как будто кто-то взял и стер всё: наши фото. Наши планы на лето, даже запах его рубашки. Задыхалась от злости и обиды, но больше всего от предательства со стороны того, кому верила больше всех. И от безмолвного предательства самой себя: не закричала, не разнесла весь мир в клочья.
Хотела знать: а что дальше? Он скажет? Признается? Или промолчит и дальше будет приходить ко мне в постель, целовать в лоб и говорить «люблю»?
Решила подождать.
Один день
Гости начали приходить к семи. Коллеги Саши, мои партнёры по бизнесу, соседи. Позвонила сестра и предупредила, что их не будет:
— У мужа подозрение на аппенд.ицит. Скорая увезла.
Вот расширенная версия, с деталями атмосферы и внутренними ощущениями героини:
Приехала мать мужа. Сухая женщина с тонкими губами и вечным недовольством в глазах. Она сразу оглядела стол и спросила:
— А почему так мало мяса?
Я улыбнулась:
— Ещё горячее будет.
Она фыркнула и села в кресло, демонстративно сложив руки на коленях. В комнате пахло едой и чем-то искусственным. То ли дешёвыми духами, то ли напряжённостью, которая не растворяется, а словно оседает на кухонных шторах.
Поздравления, тосты, банальные шутки. Всё плыло мимо меня призрачным маревом. Губы растягиваются в улыбку на автомате, слова благодарности срываются с языка, и только внутри – полное оцепенение. Ловила себя на том, что смотрю на бокалы в их руках и думаю: сколько они уже выпили, чтобы не замечать фальши? Сколько мне самой нужно выпить, чтобы пережить этот вечер и не задать лишних вопросов?
Муж смеётся над чем-то с друзьями, а я словно стою перед витриной своей старой жизни. Той, где ещё всё было целым, а не сломанным. Только витрина эта, кажется, навсегда отделяет меня от людей в комнате.
Вечер уже подходил к концу.
Саша стоял у окна с бокалом виски. Костюм новый, дорогой. Купила ему на торжество. Он даже не поблагодарил, просто кивнул и повесил в шкаф.
Марина сидела и смеялась над чьей-то шуткой. Я смотрела на неё и думала: «Как долго? Месяц? Полгода?»
Саша вдруг подошёл ко мне, обнял за плечи. Пахло виски и его одеколоном: знакомым, домашним.
— Ну что, дорогая, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Десять лет.
Я почувствовала, как холодок пополз по спине.
Он говорил ещё что-то: про терпение, про любовь, про трудности. Гости кивали, улыбались. А я смотрела на его руку на моём плече и думала: «Эта рука трогала её. Вчера. Позавчера. Может, сегодня утром, пока я покупала торт».
— Но, знаете, — неожиданно подал голос Саша. И вдруг в его интонации проступила непривычная жёсткость, словно где-то внутри что-то оборвалось.
Я медленно подняла глаза.
Он почти не смотрел на меня. Скорее сквозь, поверх, с какой-то уязвлённой бравадой. Лицо налилось темным румянцем от выпитого и чего-то ещё. Горя или злости, даже он, похоже, не знал.
— Вот, детей нет, — произнёс Саша и махнул рукой так, будто отгоняет что-то надоевшее, противное. — А так хотелось… Семья же не семья без детей, вы не согласны?
В комнате вмиг затихли все разговоры и смешки, даже стаканы перестали звенеть.
Его мать как автомат кивнула, глаза холодные, поджимает губы ещё тоньше:
— Правда.
— Я всё ждал… — Саша споткнулся на словах, как будто ещё надеялся собраться, но сдался. — Думал, может, когда-нибудь… Но нет.
Медленно убрал руку с моего плеча. Этот жест ещё долго гудел в коже, как от удара током.
— Ты же пустая, Лена… — выдохнул он. — Ни ребёнка родить, ни меня счастливым сделать не можешь.
В наступившей тишине даже часы на стене замерли. Я чувствовала, как по комнате расползается стыд. Густой, липкий, как густой дым, который накрывает всех и лишает воздуха.
Смотрела прямо перед собой, чтобы не расплакаться. Хотелось спрятаться за занавесками, исчезнуть, стать невидимкой. Но я осталась на виду в этом звенящем, беспощадном свете.
Видела лица гостей: удивлённые, смущённые, любопытные. Марина смотрела в тарелку. Мать Саши кивала, как китайский болванчик.
Я встала.
Не оглядываясь на Сашу, медленно прошла в спальню. Каблуки цокают по паркету, в висках стучит ровно то же самое.
В шкафу, под свитерами, где хранились самые страшные бумаги моей жизни, — осторожно, двумя пальцами я достаю папку.
Пластик чуть хрустит в руках. Вернулась обратно: даже воздух в квартире стал тяжелее, как перед грозой.
Все смотрели на меня, никто не дышал. Только перебираемые листы и короткое, очень взрослое эхо шагов.
Я положила на стол две справки, не глядя на Сашу. Одна старая, с пожелтевшими краями: «Патологий не выявлено». Другая свежая, с резким запахом медицинской бумаги: «Аз…спермия. Прогноз неблагоприятный».
— Вот, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но отчётливо, как выстрел. — Почитай.
Саша взял листы.
Лицо стало смертельно бледным, будто сейчас его обдало ледяной водой.
Он вцепился в справки, губы забегали по строкам, — мне казалось, пальцы вот-вот всё порвут.
— Ты... — сорвалось у него, хрипло, неуверенно. — Ты знала?
— Полгода. Не сказала — для чего? Тогда у тебя был ад на работе, помнишь?
Он притих, сжав подбородок в знакомую упрямую складку.
— Ну так объясни всем, кто из нас пустой.
Тишина налетела, как злая собака: мгновенная и неудобная.
Марина подорвалась, будто её кольнуло:
— Лен, может, не надо... при всех...
Я встретилась с ней глазами — взгляд стальной, ирония на грани истерики.
— Садись, Марина. Или уходи. Тут каждый сам за себя.
Марина села. Кто-то кашлянул, кто-то прятал глаза в телефон.
А я почувствовала заметный холодок свободы внутри, впервые за долгие годы.
Мать Саши взяла справку, прочитала. Лицо у неё стало каменным. Она посмотрела на сына, потом на меня. Не сказала ни слова.
Саша опустился на стул.
— Я не знал, Лена, я правда не знал…
— Знал, — ответила я. — Видела, что папка на подоконнике. Ты просто не захотел мне говорить.
Он молчал.
Я взяла сумку.
— Праздник окончен, — сказала я. — Можете доедать сами. Гости, простите, но не я начала этот разговор.
И ушла.
Ночевала у сестры. Она открыла дверь, посмотрела на моё лицо и просто обняла. Не спрашивала ничего.
Утром сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно. Во дворе играли дети кричали, смеялись, гоняли мяч.
— Что теперь? — спросила сестра.
Я пожала плечами.
— Не знаю.
Телефон разрывался от звонков. Саша. Марина. Его мать. Я не отвечала.
Думала о том, что десять лет это много. Десять лет жизни, вложенных в человека, который назвал меня пустой при всех. Который спал с моей подругой. Который соврал о своём диагнозе, позволил мне считать себя виноватой.
Обида? Да.
Злость? Тоже.
Но ещё странное облегчение.
Как будто сняли тяжёлый рюкзак, который так долго давил на плечи, что я уже забыла, как это идти налегке.
— Разведешься? — спросила сестра.
— Наверное, — ответила я. — Не знаю. Пока не думала.
Она кивнула.
— Главное, не торопись. Решишь, когда будешь готова.
Я допила кофе. Встала. Посмотрела в окно. Из окна смотрело на меня бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами лицо.
«Пустая, — подумала я. — Пустая».
А потом подумала: «Нет. Свободная».
Через неделю вернулась домой. Саша встретил меня в прихожей. Постаревший, осунувшийся. Попытался обнять. Я отстранилась.
— Лена, прости, — сказал он. — Я был пьян. Не думал, что говорю.
— Пьяный говорит то, что трезвый думает.
Муж замолчал.
— Марина… — начал он.
— Не надо, — перебила я. — Не хочу слышать. Ни о тебе, ни о Марине. Тоже мне, лучшая подруга.
Прошла в спальню. Начала собирать вещи.
— Ты уходишь? — спросил он.
— Пока не знаю, — ответила я. — Но жить с тобой в одной квартире не могу. Поживу у сестры. Потом решу.
Муж стоял в дверях и смотрел, как я складываю одежду в сумку.
— Я всё исправлю, — сказал он. — Клянусь.
Я не ответила.
Потому что знала: ничего он не исправит. Потому что нельзя исправить то, что сломано в самой основе.
Доверие.
Уважение.
Любовь.
Всё это ушло. Растворилось. Испарилось в ту секунду, когда он назвал меня пустой.
Сейчас прошло два месяца.
Живу одна, в съёмной квартире. Небольшая, светлая, с видом на парк. По утрам пью кофе на балконе и смотрю, как просыпается город.
Бизнес идёт. Даже лучше, чем раньше: появилось время, силы, желание.
Саша звонит. Пишет. Просит встретиться. Я не отвечаю.
Марина тоже писала. Один раз. Длинное сообщение с извинениями, объяснениями, просьбами о прощении. Я прочитала и удалила.
Некоторые вещи не прощаются.
Да и не все заслуживают второго шанса.
Вчера я гуляла по парку. Холодно, ветер, листья кружат под ногами. Навстречу шла женщина с коляской. Молодая, усталая, с пятном на куртке: похоже, срыгивание. Остановилась поправить одеяло, и я увидела лицо младенца: красное, чуть-чуть сморщенное, спящее.
Что-то кольнуло в груди.
Я пошла дальше.
Думала:
— А если бы? Если бы он не был болен? Если бы дети были?
Но тут же остановилась.
Потому что дело не в детях.
Дело в том, как он со мной обошёлся. В том, что предал. Унизил. Солгал.
Дети бы это не исправили.
Ничто бы не исправило.
Сегодня утром пришло письмо от адвоката. Саша подаёт на расторжение брака. Сам.
Я прочитала, отложила бумаги и засмеялась.
Опередил.
Ну что ж. Пусть.
Мне уже всё равно.
Сижу на балконе, пью кофе и смотрю на город. Декабрь, снег только выпал, всё белое, чистое.
Телефон звонит. Незнакомый номер. Я беру трубку.
— Алло?
— Елена Викторовна? — мужской голос, незнакомый. — Это Михаил, мы познакомились на бизнес-конференции в прошлом месяце. Вы, может, не помните…
Вспоминаю. Высокий, седой, умные глаза. Говорили о франшизах, о расширении.
— Помню, — говорю я.
— Хотел пригласить вас на кофе, — продолжает он. — Обсудить один проект. Ну и просто… познакомиться ближе.
Я молчу.
Смотрю на снег за окном.
Думаю: «А почему бы и нет?»
— Хорошо, — говорю я. — Давайте завтра. В два часа.
Он радостно соглашается, называет место. Мы прощаемся.
Я кладу трубку.
Сижу и думаю: что это было? Согласие на свидание? На деловую встречу? На что-то ещё?
Не знаю.
Но знаю другое: я больше не пустая.
Я свободная.
И это — только начало.
Читайте также: