— Отстань уже со своими капризами! — Семён швырнул сумку на диван так, что подушки подпрыгнули. — Моя мать приедет послезавтра, и точка. Обсуждать тут нечего.
Яна стояла у окна, смотрела на вечерний город, на огни, что зажигались один за другим в соседних домах. Её пальцы сжимали край штор, но она молчала. Знала: сейчас главное — не дать ему увидеть, как бьётся внутри всё от злости и обиды.
— Ты меня слышишь вообще? — Семён прошёл к холодильнику, достал бутылку воды, сделал несколько глотков. — Я серьёзно говорю. Мама будет жить у нас. Временно, конечно, но будет.
«Временно» в его исполнении означало месяцы, а то и годы. Яна помнила, как три года назад свекровь «временно» перебралась к ним на две недели, а задержалась на полгода. Полгода ежедневных замечаний: то суп пересолен, то пыль на полках, то цветы не политы. Полгода жизни в собственной квартире как в гостях.
— Семён, — тихо сказала она, всё ещё глядя в окно. — Мы же договаривались. После прошлого раза ты обещал...
— Обещал, обещал! — он поставил бутылку на стол с излишней резкостью. — Ситуация изменилась. У мамы проблемы с соседями, ей некуда деваться. Или ты предлагаешь мне бросить родную мать?
Яна наконец обернулась. Посмотрела на мужа — на этого человека, с которым прожила семь лет. Когда-то он казался опорой, защитой. А теперь она видела перед собой мужчину, для которого слово «мы» означало «я и моя мама», но никак не «я и моя жена».
— Твоя мама всегда находит способ стать центром нашей жизни, — сказала Яна ровным голосом. — У неё то соседи плохие, то здоровье подводит, то ещё что-нибудь. И каждый раз ты бежишь к ней, забывая обо мне.
Семён скривился, будто она сказала что-то неприличное.
— Это моя мать, Яна. Моя! Понимаешь? И вообще... — он сделал паузу, и в его взгляде появилось что-то жёсткое, почти торжествующее. — Мама решила — будет так! Приезжает в пятницу. Я уже сказал ей, что мы готовы принять.
Вот оно. Яна усмехнулась — горько, почти беззвучно. «Мама решила». Как будто они не взрослые люди, а послушные дети, которые обязаны выполнять указания свыше.
— Ты знаешь что, Семён? — она прошла на кухню, включила чайник. Нужно было занять руки, чтобы не наговорить лишнего. — Делай как знаешь. Раз мама решила...
Он замолчал, явно ожидая продолжения скандала, но Яна молчала. Достала кружку, насыпала чай, залила кипятком. Движения размеренные, спокойные. Внутри же всё кипело похлеще чайника.
Семён, не получив желаемой реакции, ушёл в комнату. Щёлкнул дверью — не сильно, но достаточно выразительно.
Яна взяла телефон и набрала номер матери.
— Мам, привет. Можешь поговорить?
— Яночка, конечно. Что случилось?
— Помнишь, ты предлагала мне оформить дарственную на квартиру? На вас с папой?
На том конце провода пауза.
— Помню. Но ты тогда сказала, что не хочешь портить отношения с Семёном...
— Я передумала, — Яна глотнула чай, обжигающий, терпкий. — Мне нужны документы. Все, что у вас есть. И адрес хорошего нотариуса.
Мать вздохнула — долго, устало.
— Совсем плохо?
— Хуже не бывает, мам.
— Хорошо. Завтра днём подъедешь к нам? Папа как раз будет дома, всё обсудим.
— Подъеду.
Яна положила трубку и посмотрела на закрытую дверь комнаты, за которой Семён, наверное, уже строчил сообщения своей матери, жалуясь на неблагодарную жену.
Семь лет она была удобной. Тихой. Покладистой. Прощала и терпела, надеясь, что всё наладится. Но терпение — не бесконечный ресурс. И когда-нибудь оно заканчивается.
На следующий день Яна взяла отгул на работе. Сказала Семёну, что едет по делам — он даже не спросил, по каким. Слишком занят был подготовкой к приезду Анны Викторовны.
Родители жили на другом конце города, в старой хрущёвке, где Яна выросла. Квартира маленькая, двушка, но уютная. Пахло здесь как в детстве — ванилью и свежим бельём.
— Заходи, доченька, — отец обнял её на пороге. — Мама уже всё документы приготовила.
За столом сидела и тётя Галя — мамина сестра, юрист по образованию. Именно она когда-то предложила Яне застраховаться на случай, если отношения с Семёном пойдут совсем плохо.
— Ян, я рада, что ты наконец решилась, — тётя Галя пододвинула к ней папку. — Вот примерный план. Квартира оформлена на тебя до брака, так?
— Да. Мои родители подарили мне её, когда я институт заканчивала.
— Отлично. Значит, по закону это твоя личная собственность, а не совместно нажитое имущество. Семён на неё прав не имеет.
— Но он об этом не знает, — тихо сказала мама. — Он думает, что квартира общая.
— Думать он может что угодно, — отрезала тётя Галя. — Факт остаётся фактом. Яна, если ты оформишь дарственную на родителей, квартира вообще выйдет из зоны возможных претензий.
Яна кивнула. План был простой и одновременно рискованный. Но выбора не оставалось.
Через неделю документы были готовы. Яна каждый вечер приходила домой и смотрела, как Семён с энтузиазмом готовит квартиру к приезду матери. Вымыл окна — сам, впервые за годы. Купил новые полотенца, переставил мебель в гостиной, чтобы Анне Викторовне было удобнее.
— Видишь, как я стараюсь? — спросил он однажды вечером, вытирая пыль с книжных полок. — Мама оценит.
Яна молча кивнула. Ей хотелось спросить: а когда ты в последний раз так старался для меня? Но она промолчала. Зачем портить его хорошее настроение?
В пятницу Анна Викторовна приехала с тремя огромными сумками. Семён встретил её у подъезда, помог внести вещи. Свекровь окинула квартиру оценивающим взглядом — как генерал осматривает казарму перед проверкой.
— Ну что ж, — протянула она, снимая пальто. — Жить можно. Хотя, Сеня, ты бы предупредил, что у вас тут так тесно. Я думала, площадь больше.
Яна стояла у двери в кухню и улыбалась. Натянуто, но улыбалась. Семён бросил на неё быстрый взгляд — мол, потерпи, это ненадолго.
— Мам, проходи, располагайся, — засуетился он. — Мы тебе диван в гостиной приготовили. Постельное бельё новое, подушки...
— Диван? — Анна Викторовна подняла бровь. — Сеня, милый, мне семьдесят два года. У меня спина больная. Какой диван?
Яна почувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала, к чему это ведёт.
— Тогда... — Семён замялся. — Может, вы с Яной поменяетесь? Мама в спальне, а мы с Яной на диване?
Вот оно. Яна перестала улыбаться.
— Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не поменяемся.
Семён обернулся, на лице — удивление и раздражение одновременно.
— Яна, будь человеком. У мамы здоровье...
— У меня тоже здоровье не железное, — она прошла к столу, налила себе воды. — И это моя спальня. Наша с тобой, если ты помнишь.
Анна Викторовна поджала губы. Села на диван и достала из сумки лекарства — целую кучу баночек и блистеров.
— Ничего, Сенечка, я перетерплю. Не впервой мне спать на диване. Только боюсь, что к концу недели совсем слягу, но ты не переживай.
Классический приём. Яна видела его сотни раз.
Семён метался между матерью и женой, как загнанный зверь. Наконец выдохнул:
— Яна, ну пожалуйста. Всего на пару недель...
— Нет.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Села на кровать, положила ладони на колени. Дышала глубоко, ровно. Главное — не сорваться. Всё идёт по плану.
Ночью Семён лёг рядом с ней — молча, демонстративно отвернувшись к стене. Яна не спала до утра, слушала его дыхание и думала о том, что через три дня встретится с нотариусом.
Утром Анна Викторовна начала наступление по всем фронтам. За завтраком она критиковала кофе — слишком крепкий. Потом прошлась по кухне и заявила, что кастрюли надо бы обновить, а холодильник вымыть изнутри.
— Яночка, милая, — обратилась она к невестке сладким голосом. — А ты не могла бы сегодня в магазин сходить? Мне нужны мои таблетки, их только в аптеке на Ленинском продают. И заодно купи творог, но не абы какой, а фермерский, я его на рынке беру. Сеня знает, где.
Яна посмотрела на свекровь — спокойно, без эмоций.
— Нет, не могла бы. У меня работа.
— В субботу? — Анна Викторовна изобразила удивление. — Какая работа в выходные?
— Такая, которая даёт деньги на эту квартиру, — Яна допила кофе и поднялась. — Извини, Анна Викторовна, но твои таблетки — это забота Семёна. Он твой сын, а не я.
Свекровь покраснела. Семён вскочил из-за стола.
— Ты что себе позволяешь?! Это моя мать!
— Именно. Твоя. Так что позаботься о ней сам.
Яна ушла, хлопнув дверью. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет. Но она сделала это. Сказала то, что думала. И это было... освобождающе.
Вечером, когда она вернулась, Семён встретил её в коридоре. Лицо каменное, глаза холодные.
— Мы должны поговорить.
— Поговорим.
Они сели на кухне. Анна Викторовна демонстративно удалилась в гостиную, но дверь оставила приоткрытой — конечно же, чтобы всё слышать.
— Яна, что происходит? — Семён говорил тихо, но в голосе звучала злость. — Почему ты так себя ведёшь? Мама в гостях всего несколько дней, а ты устраиваешь цирк.
— Несколько дней? — Яна усмехнулась. — Семён, мы оба знаем, что это неправда. Твоя мама приехала надолго. И я не хочу снова жить в аду.
— Какой ещё ад? — он стукнул кулаком по столу. — Нормальная женщина помогла бы, поддержала бы мужа и его семью!
— А нормальный муж помнил бы, что у него есть жена.
Тишина. Долгая, тягучая.
— Знаешь что, — Семён поднялся. — Мне надоело. Ты стала совсем другой. Раньше ты была мягкой, доброй, а теперь... Не узнаю тебя.
— Я просто перестала быть удобной, — сказала Яна. — Вот и вся разница.
Он вышел из кухни, оставив её одну. Яна достала телефон и посмотрела на фотографию документов, которые тётя Галя отправила ей накануне. Завтра, в понедельник, она подпишет дарственную. И тогда посмотрим, кто здесь кому будет диктовать условия.
В понедельник Яна взяла отгул и поехала к нотариусу. Родители приехали вместе с ней — молча поддерживали, сидели рядом в приёмной. Процедура заняла меньше часа. Подписи, печати, документы. Квартира теперь принадлежала её родителям.
— Ты уверена? — спросила мама, когда они вышли на улицу. — Может, ещё подумаешь?
— Я семь лет думала, мам. Хватит.
Отец обнял её за плечи.
— Знаешь, доченька, я всегда говорил, что Семён не тот человек. Но ты не слушала.
— Я любила его, пап.
— А теперь?
Яна посмотрела на серое небо, на людей, спешащих по своим делам, на город, который жил своей жизнью, совершенно не обращая внимания на её маленькую личную драму.
— Теперь я люблю себя больше.
Домой она вернулась поздно вечером. Анна Викторовна сидела на кухне с тётей Галей — та пришла якобы в гости, но на самом деле Яна попросила её быть свидетелем. На случай, если что-то пойдёт не так.
— А, Яночка, — свекровь одарила её натянутой улыбкой. — Мы тут с Галиной Степановной чай пьём. Она рассказывала про свою работу. Очень интересно.
Тётя Галя подмигнула Яне.
— Да, работа у меня специфическая. Я юрист. В основном веду бракоразводные дела и имущественные споры.
Анна Викторовна поперхнулась чаем.
Семён вышел из комнаты — растрёпанный, уставший. За эти дни он постарел лет на пять.
— Яна, нам надо серьёзно поговорить, — сказал он. — Без свидетелей.
— Всё, что ты хочешь сказать, можешь говорить при всех.
Он сжал челюсти.
— Хорошо. Если ты так хочешь... Я решил: мама остаётся у нас. Насовсем. Ей некуда идти, а я не могу бросить родного человека. И если тебе это не нравится — можешь собирать вещи.
Яна ожидала этого. Более того, она рассчитывала на это.
— Прекрасно, — она достала из сумки папку с документами. — Тогда собирать вещи будешь ты. Вы оба.
Семён непонимающе посмотрел на папку.
— Это что?
— Дарственная. Квартира теперь принадлежит моим родителям. Ты здесь больше не живёшь.
Тишина была такой плотной, что казалось, воздух застыл.
— Ты шутишь, — пробормотал Семён. — Скажи, что ты шутишь.
— Нет. Квартира всегда была моей личной собственностью. Подарена мне родителями до брака. Ты никогда не был её владельцем, хотя думал иначе.
Анна Викторовна вскочила со стула.
— Это незаконно! Мой сын семь лет здесь прожил! У него есть права!
— Нет, Анна Викторовна, — спокойно сказала тётя Галя. — Не есть. Квартира — личная собственность Яны, полученная до брака. По закону Семён на неё претендовать не может. А теперь она вообще переоформлена на других людей.
Семён схватил папку, начал лихорадочно листать документы. Лицо его становилось всё белее.
— Ты... ты специально... Всё это время...
— Всё это время я терпела, — Яна села на стул, устало провела рукой по волосам. — Терпела твою маму, терпела твоё равнодушие, терпела то, что в своём собственном доме я чувствую себя лишней. Но терпение закончилось.
— Я подам в суд! — взвизгнула Анна Викторовна. — Я докажу, что это мошенничество!
— Попробуйте, — Яна посмотрела на свекровь без тени страха. — Только учтите: всё оформлено по закону. И свидетелей у меня достаточно. В том числе записи наших разговоров, где вы оскорбляли меня и требовали освободить спальню.
Семён опустился на диван. Документы выпали из его рук.
— Я не верю... Как ты могла?
— Легко. Ты сделал выбор — твоя мама или я. Ты выбрал. И я выбрала тоже.
Он поднял на неё глаза — полные боли, непонимания, ярости.
— Семь лет, Яна. Семь лет мы вместе. И ты вот так, одним движением...
— Одним движением? — она усмехнулась. — Семён, ты семь лет не замечал меня. Я просила, объясняла, плакала. Ты не слышал. А когда человек кричит в пустоту годами, в какой-то момент он понимает: пустота никогда не ответит.
Анна Викторовна схватила сумку.
— Сеня, мы уходим. Немедленно. Я не останусь в доме этой...
— В моём доме, — поправила Яна. — Точнее, в доме моих родителей. И да, уходите. У вас три дня, чтобы забрать вещи. Потом я меняю замки.
Семён медленно поднялся. Посмотрел на жену — долго, изучающе. Будто видел её впервые.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я действительно тебя не знал. Думал, что ты мягкая, добрая. А ты оказалась...
— Сильной, — закончила за него Яна. — Я оказалась сильной. Просто ты привык видеть во мне слабость.
Они ушли в ту же ночь. Семён молча собрал вещи, Анна Викторовна причитала и всхлипывала. Тётя Галя сидела на кухне до последнего — на случай, если понадобится вмешательство.
Когда за ними закрылась дверь, Яна прошла в спальню и легла на кровать. Не плакала. Просто лежала и смотрела в потолок. Тётя Галя заглянула в комнату.
— Как ты?
— Нормально. Честно.
— Он вернётся. Попытается надавить, уговорить.
— Знаю. Но не пущу.
Галя села на край кровати.
— Тяжело будет. Особенно первое время.
— Тяжелее, чем жить с человеком, который тебя не видит? — Яна усмехнулась. — Вряд ли.
Утром она проснулась в пустой квартире. Тишина была непривычной, почти звенящей. Но в этой тишине не было напряжения, страха, ожидания очередного конфликта. Была просто тишина. И свобода.
Яна подошла к окну, распахнула его. Холодный воздух ворвался в комнату, принеся запах города, шум машин, далёкие голоса. Жизнь продолжалась. Её жизнь. И теперь она принадлежала только ей.
Телефон завибрировал — сообщение от матери: «Как ты, доченька?»
Яна улыбнулась и набрала ответ: «Я свободна, мам. Наконец-то свободна».