Знаете это чувство, когда всё идёт не так? Когда будильник не прозвонил, кофе убежал на плиту, а ключи нашлись в кармане зимней куртки, хотя на дворе июнь. Вот с такого утра у моей пассажирки началась совсем другая жизнь.
Смена в тот вечер была спокойная. Народу мало. И тут на конечной заходит женщина. Лет сорока пяти, может, чуть меньше. Пальто расстёгнуто, шарф съехал набок. А на лице такая улыбка, будто ей только что вручили что-то невозможное.
Она села напротив, прижала сумку к коленям и вдруг засмеялась. Тихо, себе под нос.
— Вам смешно или хорошо? — не удержалась я.
Подняла глаза. Карие, с жёлтыми крапинками, как у кошки на солнце.
— Мне сегодня двадцать лет, — выдохнула она.
— Выглядите молодо, но не настолько, — усмехнулась я.
Рассмеялась уже в голос.
— Нет, нет. Двадцать лет с мужем. Годовщина. Мы каждый год ездим на одну остановку. Ту самую. Где познакомились.
— Романтика, — говорю. — Расскажете?
Посмотрела в окно. Потом на меня. И начала.
— Мне тогда двадцать пять было. Работала в страховой. Автобус один, ходил раз в полчаса. Опаздывать нельзя. Начальница, Ирина Павловна, за опоздание готова была голову оторвать. Не фигурально. Заходишь, она сидит, губы в ниточку, карандаш в руке хрустит.
Помолчала. Продолжила.
— Октябрь. Понедельник. Проспала на сорок минут. Будильник поставила на воскресенье. Выскочила из дома, на ходу куртку застёгиваю, волосы не расчёсаны. Бегу на остановку. Вижу издалека: автобус стоит. Ещё метров пятьдесят. Тридцать. Десять.
— И?
— Двери закрылись перед носом. Я по стеклу стукнула. Водитель пожал плечами. Уехал.
Слушаю и думаю: ох, знакомо. У самой бывало, когда с бывшим жили, что утром всё наперекосяк. Опоздаешь на работу, потом весь день комом.
— Стою, злая как сто чертей. Следующий автобус через полчаса. Ирина Павловна меня съест без соли. Достала телефон, а он разряжен. Позвонить не могу. И тут дождь начался. Мелкий, пакостный, который за шиворот залезает. Зонта, конечно, нет.
— Прямо как в кино, — вырвалось у меня.
— Хуже. В кино хотя бы музыка играет. А тут только машины шуршат и я, мокрая, под козырьком, который протекает. К слову, козырёк тот до сих пор протекает. Мы каждый год проверяем.
Усмехнулась. Тепло так.
— Подходит мужчина. Высокий, в серой куртке. Встал рядом под козырёк. Я на него ноль внимания. Мне не до знакомств, у меня карьера рушится.
— А он?
— Стоит. Молчит. Минуту, две, три. Потом поворачивается: "Извините, а вы на четырнадцатый ждёте?"
— Да четырнадцатый, который уехал без меня, — буркнула я тогда. Грубо. Стыдно теперь.
Он не обиделся. Улыбнулся. Достал из кармана тканевый платок и протянул мне.
— У вас тушь потекла, — негромко заметил.
Представила, как выгляжу. Мокрая, растрёпанная, чёрные полосы под глазами. Красавица.
— Я вытерла щёки. А он снял куртку и накинул мне на плечи. Без вопросов, без "а можно". Накинул и отошёл на шаг, будто не он это сделал.
Замолчала. Смотрела куда-то мимо меня, в ту осень, которая для неё так и не кончилась.
— Куртка пахла чем-то вроде свежего хлеба и дождя. Глупость, наверное. Но я запомнила.
Вот так бывает. Не влюбляешься в красоту, не в деньги. А в запах чужой куртки на мокрой остановке.
— Стояли молча минут пять. А потом я поняла, что больше не злюсь. Ни на будильник, ни на автобус. Стою под дырявым козырьком, в чужой куртке, с потёкшей тушью. И мне спокойно.
Он заговорил первый. Сказал, что этот автобус был последний по расписанию, следующий через час. Если хочу, может подвезти. Машина за углом.
— И вы сели? — ахнула я.
— Не сразу. Сначала посмотрела на него. Глаза спокойные, серые. Руки в карманах, не нависает. Стоит на расстоянии. И куртку не просит обратно, хотя сам в рубашке, а дождь холодный. И села.
— А машина?
— Старая «семёрка». Ржавая, с вмятиной на крыле. Правая дверь открывалась только снаружи. Печка работала когда хотела. Он завёл не с первого раза. Со второго тоже. С третьего мотор чихнул и загудел. Лёша повернулся ко мне и с абсолютно серьёзным лицом выдал: "Она у меня с характером. Как некоторые пассажирки на остановке".
— На вас намекал? — хмыкнула я.
— Прямым текстом. Хотела обидеться, не смогла. Рассмеялась первый раз за утро.
Хотя нет, подождите. Она ведь ещё вспомнила, как он по дороге остановился у ларька. Вышел на минуту, вернулся с двумя стаканчиками растворимого кофе из автомата. Горького, в пластиковом стаканчике.
— До сих пор помню вкус. Ужасный. Лучший кофе в моей жизни.
У меня аж внутри потеплело. Самый дорогой кофе бывает не в модных кофейнях, а на обочине, с незнакомым человеком, когда ты мокрая и несчастная.
— Довёз до работы. Куртку хотела вернуть, а он рукой махнул: "Оставьте. Мне повод нужен вас снова увидеть". И уехал. На ржавой «семёрке», по лужам.
— А номер?
— Ни имени, ни номера. Только куртка. Без бирки, без визитки в кармане. Фантик от конфеты и монетка.
— И что на работе?
— Ирина Павловна посмотрела на меня, на куртку, на мои глаза. И промолчала. Первый раз за три года.
На следующее утро встала на полчаса раньше. Оделась нормально, тушь нанесла водостойкую. Пришла на ту же остановку за двадцать минут до автобуса. Его не было. Ни в тот день, ни на следующий. На пятый день прихожу, и он стоит. В той же рубашке, без куртки. Мёрзнет. Октябрь.
— Ждал?
— Каждый день. Пять дней подряд. К семи утра. Стоял, мёрз. Потому что не знал номер и не знал, во сколько выхожу. Знал только остановку.
У меня ком в горле. Пять дней. В октябре. В рубашке.
— Протянула ему куртку. А он посмотрел и улыбнулся. Так улыбнулся, что мне стало ясно: он бы и десять дней простоял.
Прошло несколько секунд.
— Его зовут Лёша. Алексей Иванович. Работал мастером на мебельной фабрике. Руки золотые, а «семёрка» была единственным, что он мог себе позволить. Мы на ней и на первое свидание ездили, и на свадьбу.
— На «семёрке»?
— На ней. Мама моя чуть не упала: "Ты за нищего выходишь!" А я думала: мам, ты бы видела, как он пять дней на остановке стоял. Покажи мне человека на дорогом внедорожнике, который так может.
Глаза заблестели.
— Через год Лёша открыл мастерскую. В гараже. Делал кухни на заказ. Сначала соседям, потом знакомым соседей. Я вечерами помогала: заявки принимала, с клиентами договаривалась.
Прошло десять лет. Мастерская стала цехом. Цех стал небольшой фирмой. А я ушла из страховой и работаю с ним. Двое детей: сын и дочка. Сын, когда узнал историю знакомства, неделю смеялся: "Мам, ты каждое утро специально будильник ломала?"
Автобус качнулся на повороте.
— Каждый год, в октябре, мы с Лёшей едем на ту остановку. Он берёт два стаканчика растворимого кофе. Я надеваю ту куртку. Она старая, рукава обтрепались, молния заедает. Но ни за что не выброшу. Стоим под дырявым козырьком, пьём ужасный кофе. И он каждый раз говорит одну фразу.
— Какую?
— "Спасибо, что опоздала".
Я выдохнула.
— А в этом году, — она достала телефон, — я опоздала снова. Специально. Он стоял, мёрз. Как двадцать лет назад. Подошла и протянула новую куртку. Тёплую. Сказала: "Хватит мёрзнуть. Двадцать лет уже". А он надел, посмотрел на меня и говорит: "Ладно. Но ржавую "семёрку" я всё равно верну". Шутит. Её давно на металлолом сдали.
Остановка. Двери открылись.
— Мне выходить. — Она поднялась, поправила шарф. Наклонилась ко мне. — Знаете, я бы всё отдала, чтобы опоздать на тот автобус ещё раз. Но теперь у нас место лучше любого ресторана. Остановка с дырявым козырьком, ужасный кофе и двадцать лет.
Вышла. Я посмотрела вслед.
Еду дальше, а из головы не выходит: пять дней, октябрь, рубашка. Просто стоял и ждал. Мы с бывшим прожили восемь лет, а он ни разу меня на остановке не встретил.
Вот и решай после этого, что опоздания приносят только неприятности. Иногда они приносят целую жизнь.
А вам опоздания приносили удачу?
Сейчас читают: