Она стояла на остановке и улыбалась. Вот так просто. Февральский ветер в лицо, шарф до бровей, а улыбка такая, будто ей только что сказали что-то очень хорошее. Редко кто так улыбается в шесть вечера, после работы, на морозе.
Зашла, оплатила проезд. Села у окна. Я бы и не обратила внимания, но она вдруг повернулась ко мне:
– Галина Сергеевна, вы меня помните?
Смотрю на неё. Лицо знакомое. Пальто тёмно-зелёное, аккуратное. Глаза живые, яркие, как мокрая черешня.
– Ох, милая, лица помню, а имена путаю, – говорю честно.
– Марина. Я вам полтора года назад рассказывала про свекровь. Ещё плакала тут у вас.
И тут вспомнила. Конечно. Марина. Та самая Марина, которая заходила с красными глазами и рассказывала такое, что у меня самой скулы сводило от злости.
– Марина! Ну конечно! Ты же тогда на Пятой выходила?
– На Пятой, – кивнула она. – А сейчас до Восьмой еду. К свекрови.
У меня аж брови вверх поползли.
– К свекрови? Добровольно?
Она засмеялась. Тихо, но по-настоящему. Не тот нервный смешок, который я слышала полтора года назад.
– Вот именно. Добровольно. И с пирогом. Хотите расскажу, что изменилось?
– Давай, – говорю. – Только с самого начала.
Марина вздохнула, устроилась поудобнее и начала.
– Пять лет, Галина Сергеевна. Пять лет Зинаида Павловна пыталась нас развести. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. Я не считала, конечно. Потом посчитала. Просто так, для себя.
Слушаю и думаю: пять лет. Целая жизнь. Моя Настька за пять лет из подростка во взрослую девушку выросла. А эта женщина пять лет жила как на войне.
– Мы с Лёшей расписались в две тысячи двадцатом. Мне двадцать шесть было, ему двадцать восемь. Зинаида Павловна на свадьбе сидела с лицом, будто лимон разжёвывает. Губы поджаты. Спина прямая. Вилкой в салат тыкала так, будто он ей лично что-то сделал.
Первый звоночек прозвенел через две недели. Приехала к нам "в гости". Без предупреждения. Воскресенье, девять утра. Я в халате. Лёша спит. Звонок в дверь.
Открываю. Стоит Зинаида Павловна. Пакет с продуктами. Взгляд цепкий, как у ревизора. Прошла мимо меня, провела пальцем по полке.
– Пыль, – бросила она. И пошла на кухню.
– Стою в коридоре, босая, и чувствую, как щёки загораются, – Марина покачала головой. – Не от стыда. От злости. Но молчу. Думаю: ладно, она мать. Привыкнет.
Не привыкла.
За первый месяц приезжала четыре раза. Каждый раз без предупреждения. Каждый раз замечания. Пыль. Посуда не так. Шторы не те. Полотенца не того цвета. Я терпела, улыбалась. Лёша говорил: "Мам, ну хватит". А она: "Для тебя же стараюсь. Ты не видишь, в каких условиях живёшь?"
К третьему месяцу перешла на готовку. Борщ варю. Она приходит, пробует. Морщится.
– Лёша, ты ЭТО ешь? – процедила при нём.
Я два часа свёклу запекала. Два часа. А она: "Пересолено. Свёкла не та. Мясо жёсткое".
Лёша молчал. Вот что обидно было больше всего. Сидел и ложкой в тарелке ковырялся. Будто его не касается.
Думаю про себя: знаю таких мужиков. Мой бывший тоже так. Сидит, молчит, а ты разбирайся.
– А потом она позвонила моей маме, – Марина выпрямилась.
– Как позвонила? – не поняла я.
– Нашла номер. Позвонила и сказала маме, что я плохая хозяйка. Что Лёша похудел. Что в квартире грязно.
У меня внутри похолодело. Это уже не придирки. Это вторжение.
– Мама перезвонила в слезах. "Мариночка, Лёша голодает?" Объясняю: мам, всё нормально. А она не верит: "Не будет же женщина просто так звонить незнакомому человеку".
Марина сглотнула.
– Я поехала к свекрови. Одна. Без Лёши. Сижу на кухне, она чай наливает. Руки сухие, жилистые. Чашку держит так крепко, будто боится, что отберут.
– Зинаида Павловна, зачем вы маме звонили?
Она даже не повернулась.
– За сына беспокоюсь. Имею право, – отрезала.
– Вы мою маму до слёз довели.
– Ну а кто виноват? Следи за мужем лучше, – процедила и посмотрела на меня. Глаза светлые, холодные. Как зимнее небо без солнца.
Встала, поблагодарила за чай, уехала. Комок в горле стоял. Руки тряслись.
– Второй год Зинаида Павловна начала работать через Лёшиных друзей, – продолжила Марина. – Звонила его другу Серёге, жаловалась. Серёга передавал Лёше. Лёша приходил хмурый.
– Мама плакала по телефону. Говорит, ты её обидела, – бросил он вечером.
– Я? Когда?
– Не знаю. Мама не будет врать, – пожал плечами.
Кровь в висках застучала. Я же спокойно приезжала! Голос не повысила! А она из этого сделала историю про грубость.
– Вот это было самое больное, – Марина посмотрела на меня. – Не то, что свекровь интриговала. А то, что муж верил ей, а не мне.
Кивнула молча. Знаю это чувство. Когда самый близкий не на твоей стороне.
К третьему году Зинаида Павловна начала подкладывать мины. Новый год, две тысячи двадцать второй. Марина готовила два дня. Двенадцать блюд. Свечи, красивая посуда.
Свекровь села. Оглядела стол. Вилкой потыкала шубу.
– А почему нет холодца?
– Двенадцать блюд, мам, – ответил Лёша.
– У меня всегда был холодец. А тут какой-то студенческий набор, – и повернулась к Лёшиной тёте Вале: – Бедный мой Лёшенька. Женился на городской, а она холодец сварить не может.
Марина прикрыла глаза.
– Двенадцать блюд. Двенадцать часов на кухне за два дня. "Студенческий набор". Тётя Валя потупилась. Лёша промолчал. В груди жар, в глазах мутно. Хотелось встать и уйти. Но не ушла.
Четвёртый, пятый год. Звонки. Визиты. Замечания. Подарки с подтекстом. "Вот сынок рубашка, а то ходишь как бомж." Значит, я плохо слежу. "Вот постельное, а то у вас простыни застиранные." Значит, стирать не умею.
– А Лёша? – уточнила я.
– Привык. "Мама есть мама". "Она любит по-своему". "Не обращай внимания". Эти фразы потеряли смысл. Как слово, которое повторяешь сто раз, и оно превращается в набор звуков.
На пятый год она устроила кульминацию. День рождения Лёши. Март две тысячи двадцать пятого. Тридцать три года. Собрали друзей. Пятнадцать человек. Я торт заказала, три месяца откладывала.
Зинаида Павловна приехала с пирогом. Домашним. Поставила рядом с тортом. И громко, при всех:
– Вот, Лёшенька, настоящий пирог. Не из магазина. С любовью.
Как будто мой торт, на который я три месяца копила, без любви. Пятнадцать человек слышали. Щёки горят. Ладони мокрые. Стою на собственной кухне и чувствую себя чужой.
Потом достала фотоальбом. Детские фотографии Лёши. И между ними: "А вот Кристина, помнишь, Лёш? Какая девочка хорошая. Жаль, не сложилось".
Бывшая Лёши. При мне. При гостях. На его дне рождения, который я организовала.
– И тут я сделала то, чего никогда раньше не делала, – Марина посмотрела мне в глаза.
Подошла к столу. Положила руку на фотоальбом. Закрыла. Спокойно.
– Зинаида Павловна, я пять лет молчу. Пять лет слушаю ваши замечания. Пять лет терплю визиты без предупреждения. Пять лет улыбаюсь, когда вы говорите, что мой борщ несъедобный, мои полы грязные, а ваш сын заслуживает лучшего. Тысяча восемьсот двадцать пять дней.
Пятнадцать человек замерли.
– Вы звонили моей маме и довели до слёз. Жаловались Лёшиным друзьям. При мне вспоминаете его бывшую. На его дне рождения. Который я оплатила. На который три месяца копила.
Губы свекрови сжались. Та самая трещина в штукатурке.
– Лёша, помолчи, – оборвала я мужа, который начал что-то говорить. – Пять лет ты молчал. Теперь я.
И к свекрови:
– Не прошу любить. Прошу уважать. Двенадцать часов за два дня к Новому году это не "студенческий набор". Три месяца копить на торт это не "от лени". И если хотите вспоминать Кристину, делайте это дома. Не за моим столом.
Зинаида Павловна встала. Молча. Взяла сумку. Вышла.
Пятнадцать человек сидели как после финальных титров.
– Думала: сейчас Лёша встанет и уйдёт за мамой, – Марина вздохнула. – И я останусь одна.
– А он?
– Остался. Смотрел в тарелку. Потом поднял глаза: "Давно надо было".
У меня дыхание перехватило.
– Три слова за пять лет, – прошептала Марина. – Но мне хватило. Впервые я почувствовала, что мы вместе.
После дня рождения Зинаида Павловна замолчала. Месяц. Два. Не звонила, не приезжала. Лёша ездил к ней сам. Она принимала его, но обо мне не спрашивала. Как будто меня не существовало.
– И мне стало легче, – Марина улыбнулась. – Тихо. Спокойно. Борщ варю, никто не морщится. Шторы вешаю, никто не критикует.
Прошло четыре месяца. А потом Лёша вернулся от неё бледный. Сел на кухне. Кружку взял, но не пил.
– Маме плохо. Сердце. Увезли на скорой, – выдохнул.
Ноги ватные стали. Первая мысль была не "так ей и надо". Первая мысль: "Господи, только не это".
– Я могла сказать: "Твоя мать, ты и разбирайся". Кто бы осудил? Но не смогла. Может, потому что у меня тоже мама. Может, потому что видела, как Лёша побелел.
– Поехали, – бросила я ему.
Он посмотрел так, будто я сказала невозможное.
– Серьёзно?
– Поехали. Она твоя мать. И моя свекровь. Пять лет не пять лет, а в больницу мы едем вместе.
Зинаида Павловна лежала в палате. Маленькая какая-то. Без макияжа, без причёски, без взгляда ревизора. Просто пожилая женщина с капельницей.
Увидела нас. Лёшу. Потом меня. И на секунду в глазах мелькнуло то, чего я никогда не видела. Не злость. Не холодность. Удивление. Чистое, детское.
– Ты приехала? – прошелестела она.
– Приехала.
– Не ожидала.
И отвернулась к стене.
Три недели в больнице. Я приезжала каждый день. Сорок минут в одну сторону. Бульон. Свежее бельё. Детективы, она их любит.
Первые дни молчала. Принимала бульон, кивала, отворачивалась. И я молчала. Сидела рядом, листала журнал.
На пятый день спросила:
– Зачем ездишь? Далеко.
– Потому что надо.
– Не надо. Не просила.
– Знаю. Но буду.
Молчание. А потом тихо, шёпотом почти:
– Бульон вкусный.
Первый комплимент за пять лет. Я чуть чашку не уронила.
– В коридоре больницы стояла и ревела, – Марина засмеялась сквозь слёзы. – Из-за трёх слов. "Бульон вкусный". Пять лет она не могла сказать ничего хорошего. И вот.
У меня самой глаза защипало.
После больницы она две недели дома. Лёша работал. Я отпросилась на неделю. Приехала к Зинаиде Павловне.
Открыла дверь. Посмотрела на меня. На сумку с продуктами. На тапочки, которые я привезла, потому что знала, что у неё пол холодный.
– Заходи, – буркнула.
Неделю жила у свекрови. Готовила. Убирала. Следила за лекарствами. Гуляли по двору, пятнадцать минут, как врач прописал.
Первые два дня командовала по привычке. "Кашу не так. Масла много." Я молчала. Варила, как варю. Тарелка возвращалась пустой.
На третий день замечания прекратились.
На четвёртый сказала "спасибо". Просто так. Без подтекста.
На пятый мы разговорились. Режу овощи, она сидит, смотрит. И вдруг:
– Я боялась, что ты его заберёшь.
Нож замер в руке.
– Лёша, это всё, что у меня есть. Муж ушёл, когда ему семь. Двадцать шесть лет одна. Подняла сама. Ночами работала, днями работала. А потом появилась ты. Он стал реже звонить. И я подумала: она его забирает.
– Двадцать шесть лет одна, – прошептала мне Марина. – Она не от злости это делала. От страха. Потерять единственного человека.
Тут я и сама не выдержала. Потому что я тоже мать. Тоже одна. Тоже боюсь, что дети вырастут и уйдут.
– Что ответила? – хриплю.
– Правду. Что не забираю. Что рядом. Что любовь к ней не уменьшается от того, что он любит меня. Что места хватит.
Зинаида Павловна слушала и плакала. Тихо, без звука. Слёзы текли, а она не вытирала. Руки на коленях дрожали. Те самые жилистые руки, которые чашку сжимали, будто боялись, что отберут.
Потом встала. Подошла. И обняла.
– Пять лет ни разу не обнимала, – Марина сглотнула. – Даже на свадьбе. А тут обняла. Заплакала в голос. И я вместе с ней. Стоим на кухне, две дуры, ревём, а суп булькает и овощи недорезанные.
Молча протянула ей салфетку. Она взяла. Промокнула глаза. Я тоже промокнула.
– И знаете, что самое смешное? – Марина улыбнулась широко. – Она стала другим человеком. Не сразу. Постепенно. Начала звонить мне, не Лёше. "Мариночка, как дела? Что готовишь? Приезжайте в воскресенье, пирог испеку."
Мариночка. Не "эта". Не "городская". Мариночка.
– А потом случилось с подругами, – Марина хихикнула. – У Зинаиды Павловны три подруги. Валентина, Тамара, Людмила. Пять лет поддакивали: "Правильно, Зина, гони эту. Не пара она Лёше. Разведутся, вот увидишь."
Когда свекровь перестала жаловаться, когда начала говорить "моя Мариночка", подруги взбесились. Им нравилось жалеть. Нравилось быть на стороне обиженной матери. А тут обиженная мать счастлива. Непорядок.
Валентина первая: "Зина, ты что, забыла? Она тебя на дне рождения опозорила!" А Зинаида Павловна: "Валя, она три недели ко мне в больницу ездила. Каждый день. Сорок минут. А ты даже не позвонила."
Тамара по-другому: "Она тебя обманывает. Ухаживала, чтобы квартиру отобрать." Знаете, что свекровь ответила?
– Что?
– "Тома, если бы ты хоть раз в жизни бульон кому-нибудь сварила, ты бы поняла разницу между заботой и расчётом."
Я аж рот открыла. Это Зинаида Павловна? С поджатыми губами?
А Людмила просто перестала звонить. Обиделась, что Зина не жалуется.
– И что теперь? – спрашиваю.
– Теперь мы подруги, – Марина сияла. – Она мне рецепты присылает. Вместе на рынок ходим по субботам. Она меня холодец научила варить. Тот самый. И знаете? У меня получился лучше. Она сама призналась: "Мариночка, у тебя холодец даже лучше моего." Шесть лет назад скорее язык бы откусила.
– А подруги?
– Валентина с Тамарой дружат теперь. Против Зинаиды Павловны. Говорят, она "под каблуком у невестки". А свекровь звонит мне и жалуется на них. Мне! Представляете?
– Ох, поворот, – выдохнула я.
– А я ей: "Зинаида Павловна, не обращайте внимания. Завидуют." Она: "Думаешь?" Я: "Конечно. У них невестки нет, которая бульон варит." И смеёмся.
Марина поднялась. Её остановка.
– Вот такая история. Пять лет война. А на шестой мир. Не потому, что кто-то победил. А потому что кто-то первый протянул руку. Когда не обязан был.
Взяла пакет с пирогом. Для свекрови.
– Еду к Зинаиде Павловне. Мой день рождения отмечаем. Она сама предложила.
– С днём рождения, – говорю.
– Спасибо, – улыбнулась. И обернулась у двери. – Знаете, что она утром написала? "Мариночка, ты лучшее, что случилось с моим сыном. Прости, что поняла только через пять лет."
Двери закрылись. Ушла в февральский вечер, с пирогом, с улыбкой.
Еду дальше. А из головы не выходит.
Пять лет войны, обид, слёз. И одна болезнь, одно решение приехать, когда не обязана, три недели бульона и тапочки для холодного пола.
Марина рискнула. И выиграла. Протянула руку, когда могла отвернуться. Но ведь не у всех так, правда? Не каждая свекровь заплачет и обнимет. Иногда возишь бульон, а в ответ получаешь "пересолено".
А ваши отношения со свекровью менялись? Бывает такое, чтобы после пяти лет вражды стать подругами? Или Марине просто повезло?
Сейчас читают :