Маникюрша Оля, девочка лет двадцати с розовыми волосами и вечно сонными глазами, аккуратно подпиливала Арине ноготь на безымянном пальце.
— Ровнее чуть-чуть, — попросила Арина.
— Угу.
За окном салона шёл дождь — мелкий, апрельский, тёплый. Краснодар в начале апреля пах мокрой землёй и чем-то цветущим — не разберёшь чем, но сладко, почти назойливо. Арина смотрела на свои руки под лампой и думала о том, что надо забрать Тиму из сада к шести, купить хлеб, разморозить курицу.
Маникюр она делала раз в две недели, без исключений. Даже когда денег было впритык, даже когда болела, даже когда Артём ворчал, что «опять ногти, будто тебе больше не на что тратить». Для Арины это был не каприз — ритуал. Единственные сорок минут в две недели, когда она сидела, ничего не делала руками и ни за кого не отвечала. Ни за Тиму, которому нужно завязать шнурки, ни за мужа, которому нужно погладить рубашку, ни за пациентов клиники, которым нужно перенести запись.
Она грызла ногти с детства. Мать говорила: «Прекрати, некрасиво». Арина прекращала — на день, на два. Потом снова. Маникюр был дисциплиной: с аккуратным покрытием грызть не хотелось. Или хотелось, но было жалко.
Домой она вернулась к половине седьмого. Тиму забрал Артём — позвонил в три часа, сказал, что освободился раньше. Это было необычно: по средам он всегда задерживался. «Клиенты из Тимашёвска, обедаем, потом на объект» — так было каждую среду последние два месяца.
В квартире горел свет, из кухни пахло чем-то жареным. Тима сидел на полу в коридоре, строил башню из конструктора.
— Мама! Папа купил мне робота!
— Какого робота?
— Вот!
Красная пластмассовая штука с мигающими глазами. Артём стоял в дверях кухни — в фартуке, который надевал раз в полгода, с лопаткой в руке.
— Привет. Я картошку пожарил. С грибами. Как ты любишь.
Арина посмотрела на него. Улыбка — та самая, обаятельная, которая когда-то решила всё. Тёмные глаза, щетина, рубашка с закатанными рукавами.
— Что празднуем? — спросила она.
— Ничего. Просто захотел.
Она повесила куртку. Проходя мимо вешалки, машинально поправила его ветровку, сдвинула на крючке.
И почувствовала запах.
Не его. Не свой. Сладковатый, цветочный, с чем-то ванильным. Женский. Чужой.
Арина замерла рукой на ткани. Секунду — две — три. Потом повесила куртку ровно, поправила капюшон и пошла на кухню.
За ужином Тима рассказывал про садик — про то, как Стёпа разлил компот, а Ксюша заплакала, потому что у неё отобрали лопатку на площадке. Артём слушал, кивал, подкладывал сыну картошку. Арина ела и не чувствовала вкуса.
После ужина — посуда, ванная, сказка на ночь. Тима попросил про медведя, Арина рассказывала, путая сюжет, начиная заново. Тима не заметил — уснул на середине. Арина поправила одеяло, убрала с тумбочки нового робота, выключила ночник.
На кухне Артём допивал пиво и листал телефон. Экраном к себе, как всегда в последнее время. Раньше он клал телефон на стол открыто — теперь прижимал к животу, как ребёнок, которого застали с чужой игрушкой.
Ночью она лежала и слушала, как муж дышит рядом — ровно, глубоко, спокойно. Повернулся к стене, как всегда. Одеяло сбилось.
В час ночи Арина повернула голову. Телефон Артёма лежал на тумбочке с его стороны — экраном вниз, как он клал последние месяцы. Раньше — экраном вверх, ему было всё равно. Теперь — вниз, каждый вечер, аккуратно, будто по инструкции.
Арина приподнялась на локте. Артём дышал ровно, глубоко — уснул крепко, после пива всегда так. Она протянула руку, взяла телефон, осторожно, двумя пальцами. Код знала — год рождения Тимы, 2019. Артём не менял его никогда.
Открыла мессенджер. Листала медленно — ничего необычного: рабочие чаты, группа «Футбол суббота», Арина сама. А потом — контакт «Георг». Без фотографии, без фамилии. Арина чуть не пролистала, но вверху чата стояло последнее сообщение, отправленное сорок минут назад: «Сладких снов 😘».
Она открыла. Прочитала. Георг — это была не он. Это была она.
Читала десять минут. Может, пятнадцать. Потом положила телефон на тумбочку. Экраном вниз, точно как лежал.
Вернулась в спальню. Легла. Закрыла глаза.
Артём рядом всхрапнул, перевернулся. Его рука легла ей на бедро — тяжёлая, тёплая, привычная.
Арина не шевельнулась.
За окном дождь прекратился. В тишине было слышно, как на кухне капает кран — Артём обещал починить ещё в феврале.
Мама, он мне изменяет
Четыре дня Арина жила так, будто ничего не знала.
Это оказалось несложно. Она и раньше молчала — о другом, по другим поводам, но механизм был тот же: улыбнуться, кивнуть, сказать «нормально». Переключить внимание на Тиму, на работу, на ужин. Заполнить пустоту действиями, чтобы не осталось места для мыслей.
Но мысли не подчинялись. Они приходили утром, когда Арина варила кофе и смотрела в окно на стройку напротив — скелет нового корпуса, краны, рабочие в оранжевых жилетах. Приходили днём, когда на ресепшене клиники она записывала пациентов и голос звучал ровно, профессионально, чужим. Приходили ночью, когда Артём засыпал, а она лежала с открытыми глазами и прокручивала переписку — не в телефоне, а в голове, где всё отпечаталось намертво.
«Скучаю, зай». «Когда увидимся?» «Ты лучшее, что случилось со мной за последний год».
На пятый день она позвонила матери.
Не планировала — так получилось. Обеденный перерыв, пустой кабинет, телефон в руке. Набрала номер, как набирала каждую неделю. Хотела поговорить ни о чём — про погоду, про Тиму, про рассаду, которую мать высаживала каждый апрель.
— Аринка, привет! Как вы там? Тимочка как?
— Нормально, мам. Всё хорошо.
— Голос у тебя какой-то…
Пауза. Арина смотрела на стену — белую, стерильную, с плакатом про гигиену полости рта. За стеной жужжала бормашина.
— Мам, — сказала она. — Артём мне изменяет.
Тишина. Секунда, две.
— Ты уверена?
— Я прочитала переписку. Четыре месяца. Её зовут Кристина.
Арина ждала — чего? Она не знала точно. Ужаса, может быть. Возмущения. «Вот сволочь», «бросай его», «приезжай к нам». Чего-то материнского, горячего, безусловного.
Людмила Фёдоровна вздохнула. Глубоко, протяжно — так вздыхают, когда слышат не новость, а подтверждение того, что и так знали.
— Аринка… Ну что ты. Ну бывает.
— Что — бывает?
— Мужики — они такие. Все. Погуляет и вернётся. Главное — ты не скандаль, не дави. Будь умной.
Арина молчала. За стеной бормашина выла на высокой ноте.
— Мам, ты слышишь, что говоришь?
— Дочка, я тебе как мать говорю. Я знаю, о чём. Думаешь, твой отец святой был?
Пауза. Длинная.
— Что?
— Папа тоже… ходил. Я знала. Давно знала. Первый раз — тебе года не было. Потом ещё. Ну и что? Мы вместе тридцать пять лет. Дом, семья, вы выросли нормальные. Это и есть жизнь, Аринка. Не кино.
Арина сидела неподвижно. Телефон прижат к уху, рука — к холодной стене.
— Мужская природа, — продолжала мать. — Так устроены. Умная женщина это понимает. А дурная — разводится, остаётся одна с ребёнком и потом всю жизнь жалеет. Ты же не дурная?
— Мам…
— Ты ему хорошей женой будь. Готовь, следи за собой, не пили. Он сам поймёт, что дома лучше. Они всегда понимают. Главное — не гони, не истери. Потерпи.
Арина закрыла глаза.
— Мне пора, мам. Перерыв заканчивается.
— Ну вот и хорошо. Позвони вечером. И Тимочку поцелуй.
Положила трубку.
Бормашина за стеной замолчала. В кабинете стало тихо — только гудел кондиционер под потолком.
Вечером Арина позвонила Наташе. Старшая сестра выслушала, помолчала, потом сказала:
— Мама права, Ариш. Все через это проходят. Вадим мой тоже не ангел. Но у нас семья, дети, дом. Это важнее, чем какая-то… Кристина. Не ломай себе жизнь.
Арина положила трубку и долго сидела на кухне. За окном на стройке зажглись прожекторы — рабочие трудились допоздна. Жёлтый свет заливал каркас здания, и было видно, как по балкам ходят люди — маленькие, чёрные, как муравьи.
Она посмотрела на свои руки. Маникюр — аккуратный, бежевый, безупречный. На безымянном пальце правой руки — заусенец. Арина дёрнула его зубами. Больно. Выступила капля крови.
Она прижала палец к губам и подумала: «Отец тоже».
Вся её жизнь — детство, семейные ужины, каникулы у бабушки, фотографии на серванте, мать в нарядном платье, отец с усами и загорелыми руками — всё это было декорацией. Красивой, устойчивой, тщательно покрашенной декорацией, за которой стояла пустота.
И мать предлагала ей построить такую же.
Нормально
Арина решила попробовать.
Не потому, что мать убедила — потому что других вариантов она не видела. Уйти — значит Тима без отца, ипотека, алименты, суд, съёмная комната где-нибудь на Гидрострое. Остаться — значит… что? Закрыть глаза. Как мать.
Две недели она была идеальной. Готовила то, что Артём любил: борщ с пампушками, плов, сырники по утрам. Купила бельё — не дорогое, но новое, кружевное, в магазине на Красной. Стала ласковее, внимательнее, спрашивала про работу, смеялась его шуткам.
Артём не замечал. Или принимал как должное — так же привычно, как принимал чистые рубашки в шкафу и ужин на столе к семи.
Переписка с Кристиной продолжалась. Арина проверяла каждую ночь — ждала, пока Артём уснёт, брала телефон с его тумбочки, открывала «Георга». Не могла остановиться, как не можешь перестать трогать языком больной зуб. «Завтра после обеда?» «Жду, зай». «Ты самый лучший». Однообразная, пошлая нежность — и от этой пошлости было больнее, чем от самого факта.
На третьей неделе Арина перестала спать.
Лежала ночами, смотрела в потолок, слушала, как Артём дышит рядом. Под глазами залегли тени. На работе путала записи — дважды записала пациента на занятое время, один раз забыла предупредить врача об отмене. Заведующая, Татьяна Петровна, посмотрела на неё поверх очков и спросила:
— Арина, у тебя всё в порядке?
— Да. Просто не выспалась.
Татьяна Петровна кивнула и ничего не сказала. В маленьких клиниках не лезут в чужую жизнь — некому заменить.
Маникюр Арина пропустила. И следующий тоже. Заусенец на безымянном пальце зажил, но на указательном появился новый — она грызла его, не замечая, на автомате, пока читала детские стихи Тиме перед сном. Покрытие потрескалось, облупилось. Руки стали чужими — не её, а чьими-то: запущенными, безразличными к себе.
Артём однажды заметил:
— Ты чего маникюр забросила?
— Не успеваю, — ответила она.
Он пожал плечами и ушёл смотреть футбол. Это была вся степень его внимания.
Однажды вечером она стояла в ванной и смотрела на себя в зеркало.
Лицо — бледное, осунувшееся. Тени под глазами. Волосы — тусклые, забранные кое-как. Домашняя футболка, вытянутая на локтях.
И вдруг увидела не себя — мать. Ту самую Людмилу Фёдоровну, которая тридцать пять лет улыбалась, пекла пироги, говорила «у нас всё хорошо» и ложилась рядом с мужчиной, который приходил домой от другой женщины.
Арина отвернулась от зеркала.
В субботу она встретилась с Женей. Единственная подруга, которая не скажет «потерпи».
Они сидели в кофейне на Зиповской — маленькой, с деревянными столами и запахом обжаренных зёрен. Женя курила на веранде, пила чёрный кофе, слушала. Не перебивала. Только когда Арина замолчала, спросила:
— А ты-то чего хочешь?
— Не знаю.
— Знаешь. Просто боишься сказать.
Арина молчала. Мимо по тротуару шла женщина с коляской — молодая, в наушниках, улыбалась чему-то своему.
— Мать тебе свою жизнь подсовывает, — сказала Женя. — Как пальто с чужого плеча. А ты надеваешь и удивляешься, что не по размеру.
— Она хочет как лучше.
— Она хочет, чтобы ты подтвердила её выбор. Это разное. Если ты потерпишь — значит, и она тридцать пять лет терпела не зря. А если уйдёшь — получается, что она зря молчала. Понимаешь? Ей не про тебя. Ей про себя.
Арина посмотрела на свои руки. Облупленный лак, обгрызенные ногти. Руки человека, который перестал за собой следить. Или — перестал притворяться, что следит.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она. — Не то, что он изменяет. А то, что мать считает это нормальным. И я почти поверила. Три недели жила по её рецепту: готовила, улыбалась, молчала. И знаешь, что поняла? Что от этого молчания тошнит. Физически. Как от испорченной еды — вроде проглотила, а организм не принимает.
Женя затушила сигарету.
— Почти — это ключевое слово. «Почти поверила» — значит, не поверила.
Я не ты, мама
В пятницу Артём уехал в «командировку». До понедельника. Даже не особо старался: бросил на ходу «клиенты из Новороссийска, надо на объект», чмокнул Тиму в макушку и вышел.
Арина стояла у окна и смотрела, как его Hyundai выруливает со двора. Тима рядом возил робота по подоконнику.
— Мама, а папа когда приедет?
— В понедельник, Тим.
— А можно я к Стёпе пойду завтра?
— Можно.
Вечером позвонила мать. Как обычно — голос бодрый, заботливый, тот самый тон, в котором любовь перемешана с инструкцией.
— Аринка, ну как ты? Как Артёмчик?
— В командировке.
— Ну вот, работает. Молодец. Ты, главное, встречай его хорошо, когда вернётся. Приготовь что-нибудь вкусненькое. Вот папа, бывало, приедет из поездки — а я стол накрою, пирог испеку…
И дальше — знакомое, привычное, обкатанное десятилетиями: мужа надо беречь, мужчина — добытчик, семья — главное, потерпи, не скандаль, будь мудрой.
Арина слушала. Смотрела в окно — на стройку, на краны, на прожекторы. Тима уснул час назад, в квартире было тихо, и материн голос заполнял собой всё пространство — как запах пирогов в детстве, от которого не спрятаться.
— Мам, — сказала Арина. — Подожди.
Мать замолчала. Непривычно — обычно Арина не перебивала.
— Я хочу тебе кое-что сказать.
— Ну говори.
— Я не ты.
Пауза. Короткая, но плотная.
— В смысле?
— Я не хочу терпеть. Не хочу печь пироги мужику, который приезжает от другой женщины. Не хочу через тридцать лет говорить своей дочери, если она у меня будет, что мужская измена — это нормально. Что это «природа». Что надо молчать и улыбаться.
— Арина…
— Папа изменял тебе. Ты это приняла. Это был твой выбор. Я не осуждаю. Но это не будет моим выбором.
Тишина. Долгая. Арина слышала, как мать дышит — тяжело, прерывисто, как перед плачем.
— Ты не понимаешь, — сказала мать наконец. Голос дрожал. — Ты молодая, горячая. Потом пожалеешь. Потом будешь одна с ребёнком, без мужа, без денег — и вспомнишь мои слова.
— Может быть. Но это будет мой выбор. Не твой.
Мать бросила трубку.
Через двадцать минут позвонила Наташа. Голос — резкий, обвиняющий:
— Ты маму до слёз довела! Что ты себе позволяешь? Она тебе добра желает, а ты…
Арина не стала слушать. Сказала: «Наташ, я не буду это обсуждать» — и положила трубку. Аккуратно, без хлопка.
Потом посидела на кухне. Минуту, пять, десять. За окном прожекторы на стройке погасли — рабочие ушли. Темнота.
В понедельник Артём вернулся. Весёлый, посвежевший — с пакетом из «Магнита» и виноватой улыбкой.
— Привет. Устал как собака.
Арина стояла в коридоре. Тима был у Стёпы — она попросила соседку.
— Сядь, — сказала она.
Артём посмотрел на неё. Что-то изменилось в его лице — улыбка дрогнула, замерла, сползла.
— Что случилось?
— Я знаю про Кристину. Про переписку. Про «командировки». Знаю давно.
Он молчал. Стоял с пакетом в руке — нелепый, застывший, как манекен в витрине.
— Арин, это не то, что ты…
— Не надо.
Она говорила спокойно. Не кричала, не плакала. Голос был ровный — тот же, которым записывала пациентов на приём.
— Я не буду скандалить. Не буду бить посуду. Не буду «мудрой женой», которая закрывает глаза. Тебе нужно уйти. Не сегодня — дай мне неделю, я соберу твои вещи. Но уйти.
Артём поставил пакет на пол.
— Арин, у нас сын. Ипотека. Ты что, из-за…
— Из-за того, что ты четыре месяца врал мне в лицо, — сказала Арина. — Каждый день. За ужином, в постели, при ребёнке. Вот из-за этого.
Он открыл рот — и закрыл. Посмотрел на неё так, будто видел впервые. Может, и видел.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
— Не о чем думать. Я уже подумала за двоих.
Арина развернулась и ушла на кухню. Поставила чайник. Руки не дрожали — впервые за три недели.
Другая нормальность
Июль.
Краснодар плавился. Асфальт размягчался к обеду, кондиционер в клинике гудел не переставая, на улице пахло горячей пылью и чем-то южным, цветочным — то ли олеандры, то ли жасмин, Арина никогда их не различала.
Артём съехал в мае. Снял комнату у бывшего коллеги на Фестивальном микрорайоне. Развод был в процессе — бумаги, заявления, раздел ипотеки. Медленно, бюрократично, как всё в этой стране. Тима видел отца по выходным — Артём забирал его в субботу утром, привозил в воскресенье к обеду. Тима привыкал. Дети привыкают быстрее, чем думают взрослые.
С матерью — тишина. Звонки стали редкими, разговоры — короткими. «Как Тимочка?» «Нормально». «Ну и хорошо». О главном — ни слова. Как будто между ними провели границу — невидимую, но ощутимую, как трещина в стене.
Наташа не звонила вовсе. Арина не звонила тоже. Не из обиды — из усталости. Объяснять, доказывать, убеждать — не было сил. И не было нужды.
Женя помогала — по-своему, без лишних слов. Забирала Тиму по четвергам, когда Арина задерживалась на работе. Приносила еду — не по-подружески, а по-деловому: контейнер с супом, пакет с фруктами, «ешь, я лишнее наготовила». Не жалела, не утешала. Просто была рядом.
Арина записалась на маникюр. Впервые за два месяца. Оля с розовыми волосами посмотрела на её ногти — обгрызенные, с остатками старого покрытия — и ничего не сказала. Подпилила, покрыла. Бежевый, как всегда.
Арина смотрела на свои руки под лампой и думала о том, что ничего особенного не произошло. Мир не рухнул. Земля не разверзлась. Просто — стало тише. И пустее. И честнее.
По вечерам, когда Тима засыпал, она сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. Стройка напротив закончилась — новый корпус стоял, белый, блестящий, с балконами и стеклопакетами. В окнах зажигался свет — по одному, по два, по десять. Кто-то вешал шторы. Кто-то выносил коробки на балкон. Чья-то новая жизнь, начатая с нуля.
В среду позвонила мать.
Арина смотрела на экран — «Мама» — и несколько секунд не брала трубку. Потом взяла.
— Аринка.
— Да, мам.
Пауза. Долгая, неловкая. Было слышно, как на том конце гудит холодильник — тот самый, старый «Атлант», который стоял в родительской кухне столько, сколько Арина себя помнила. Мать всё собиралась его поменять и не меняла.
— Я, может, не всё правильно тогда сказала, — произнесла мать. Голос — тихий, непривычный. Не тот бодрый, наставительный голос, которым она обычно раздавала советы. Другой. — Я по-своему хотела как лучше. Ты же понимаешь.
— Понимаю, мам.
— Но ты… ты делай как знаешь. Ты взрослая.
Арина молчала. За окном в новом доме напротив зажглось ещё одно окно — на пятом этаже, угловое.
— Спасибо, мам, — сказала она тихо.
— Тимочку поцелуй.
— Поцелую.
Положила трубку. Сидела, смотрела на чужие окна. Не плакала. Не улыбалась.
Это не было прощением. И не было примирением — до примирения было далеко, если оно вообще возможно. Это было что-то другое: мать впервые за всю жизнь допустила, что может быть неправа. Не признала — допустила. Для Людмилы Фёдоровны, которая тридцать пять лет строила свою картинку мира и ни разу не усомнилась, — это было много.
Арина допила чай. Вымыла чашку, поставила на место. Заглянула в детскую — Тима спал, раскинув руки, рот приоткрыт, на тумбочке стоял красный робот с мигающими глазами.
Вернулась на кухню. Посмотрела на свои руки — свежий маникюр, аккуратные ногти, ни одного заусенца.
За окном в новом доме горело уже с десяток окон. Тёплый жёлтый свет на фоне тёмного июльского неба.
Арина открыла окно. В кухню вошёл воздух — тёплый, густой, пахнущий чем-то цветущим.
Она не была счастлива. Но — не притворялась.
И кран на кухне больше не капал. Она вызвала сантехника сама. В прошлый четверг.