Всю жизнь я ждала этого момента – когда он посмотрит на меня и скажет «спасибо». А он смотрит – и говорит, что я ему ничего не должна была.
Сижу на краю дивана, поправляю уже идеально лежащую салфетку на столике. Шесть часов. Мы договорились, что он заедет. В подъезде хлопает дверь лифта, и сердце ёкает – но шаги проходят мимо. Снова тишина. Такая густая, что слышно, как тикают часы в кухне. Эти часы он подарил мне три года назад, когда устроился на свою первую работу. Безликая коробка, дорогие швейцарские. Я тогда расплакалась. Думала – вот оно, признание. А он смотрел на мои слёзы и молчал. Просто молчал.
Я поднимаюсь, иду на кухню, будто мне там что-то срочно нужно. Руки сами наливают чай. Руки. Они всё помнят. Каждый его мышечный зажим, каждый судорожный вздох. Двадцать восемь лет назад эти руки впервые взяли его – такое хрупкое, перекошенное болью тельце. Диагноз, от которого у меня тогда подкосились ноги. ДЦП. Тяжёлая форма. Врачи разводили руками: «Готовьтесь к самому худшему». Андрей, муж, сначала метался по больницам, потом просто… потух. А через три года ушёл. Сказал: «Не могу, Света. У меня сдают нервы». У него сдали нервы.
В тот день, когда хлопнула входная дверь за ним, я зачем-то полезла в шкаф. Нашла старый ежедневник. Запись от десятого сентября девяносто шестого: «Собеседование в «Штерн АГ», Франкфурт. Костюм синий, документы в папке». Я была менеджером по внешнеэкономическим связям. Летала в Германию, носила каблуки и деловые костюмы, на переговорах меня боялись. На фото с корпоратива – короткая стрижка, уверенная улыбка. Мир лежал у моих ног. Я засунула ежедневник обратно, в самый дальний угол. И закрыла шкаф. Навсегда. Теперь у меня был он. Только он.
Всё для тебя, Максимка. Всё.
Работа стала удалённой – переводы, срочные заказы по ночам, чтобы оплатить очередного массажиста. Друзья отвалились сами – кому охота слушать про бесконечные больницы и упражнения? А я и не звала. У меня был он. Мой крест, моя миссия, мой смысл. Я учила его держать голову. Потом – сидеть. Потом – ползать. Первые шаги, за которые он цеплялся за мои пальцы так, что казалось, сломает. Первое слово – «мама», вымученное, косноязычное. Я рыдала тогда от счастья. Мне казалось, мы побеждаем. Вместе.
Он вырос. Вытянулся, окреп. Лицо – уже мужское, с твёрдым подбородком, который я помню совсем круглым, детским. Колледж. Работа в IT-поддержке – сидячая, но своя. Два года назад он съехал. Снял комнату в общежитии. Говорил: «Мать, мне нужно свое пространство». У меня сперло дыхание. Пространство? А наша квартира? А я?
Он приезжает раз в месяц. Как по расписанию. Привозит те же коробки конфет. Спрашивает про здоровье. Отвечает односложно. Сидит с телефоном. А я сижу и смотрю на него. И жду. Жду, что произойдет что-то в нём, прорвётся накопившееся, и он скажет: «Мама, я понимаю, что ты для меня сделала. Я благодарен». И тогда, может быть, эта ледяная стена между нами растает.
***
Ключ поворачивается в замке. Я вздрагиваю, хотя ждала.
– Привет, – говорит он, вешая куртку. Голос ровный, как обычно.
– Привет, сынок. Чай будешь?
– Давай.
Сидим за кухонным столом. Молчим. Часы тикают. Я не выдерживаю.
– Максим… – голос звучит хрипло. – Я хочу поговорить.
Он отрывает взгляд от экрана. Поднимает брови. «Говори».
– Я… Я не понимаю. – Слова лезут комом, не те, которые репетировала. – Я отдала тебе всё. Всю жизнь. Я могла… у меня была карьера. Я могла ещё раз выйти замуж. Родить… Но я выбрала тебя. Только тебя. А ты… ты как будто меня не видишь. Как будто я тебе чужая.
Он не моргает. Смотрит на меня таким спокойным, пронзительным взглядом, от которого внутри всё холодеет.
– Я не просил тебя об этом, мама.
– Что? – я слышу, как скрипит мой голос.
– Я не просил тебя бросать карьеру. Не просил отказываться от личной жизни. Ты сама решила. Сама выбрала меня вместо всего. – Он говорит тихо, чётко, без злобы. Хуже того – с какой-то усталой констатацией факта. – Ты выбрала меня не ради меня. А ради себя. Чтобы чувствовать себя героиней. Святой матерью, мученицей. А теперь хочешь, чтобы я всю жизнь был тебе должен? Чтобы я висел на тебе грузом благодарности? Я устал, мама. Устал чувствовать себя виноватым за то, что родился. За то, что был болен. За то, что ты «всё отдала».
У меня перехватывает дыхание. Воздух не проходит. Я встаю, машинально, неосознанно. Руки сжимают край стола .
– Как… как ты можешь… – я задыхаюсь. – Я же всё для тебя… Я спасала тебя!
– Ты спасала себя, – он перебивает, и в его голосе впервые звучит что-то острое. – Тебе нужен был кто-то, кто полностью от тебя зависит. Кто будет оправданием твоей неустроенной жизни. Я был этим «кем-то». А теперь я вырос. Мне не нужна нянька. Мне нужна просто мать. А ты… ты так и осталась нянькой. И теперь требуешь плату за свои услуги. Любовью. Благодарностью. Но любовь так не работает.
Больше не могу. Ноги не держат, я тяжело опускаюсь на стул. Тело не слушается, как чужое. Смотрю на него и не узнаю. Где мой мальчик, который цеплялся за меня и кричал «не уходи»? Где тот, кого я согревала своим телом, когда ему было больно? Передо мной сидит чужой, холодный, безжалостно правдивый мужчина.
И я ненавижу его за эту правду. За то, что он отнял у меня последнюю, самую сладкую иллюзию. За то, что люблю его до сих пор – и не могу перестать.
Он встаёт.
– Мне пора.
– Ты… куда?
– Домой. – Он надевает куртку. – Я позвоню. Как обычно.
Дверь закрывается. Мягкий щелчок замка. Тишина.
Я так и сижу. Не двигаюсь. За окном медленно гаснет свет – день кончился, я и не заметила. Я не включаю лампу. Руки лежат на коленях, тяжелые, безвольные. В квартире тихо. Слишком тихо. Даже часы, кажется, перестали тикать.
Он прав. Боже, как же он прав. Я выбрала сама. Каждый день, двадцать восемь лет подряд, я выбирала жертву. И думала, что в конце меня ждёт награда. Любовь. Признание. Вечная благодарность.
А в конце – пустая квартира. Коробка дорогих конфет на столе. И отчуждение в глазах единственного человека, ради которого стоило жить.
Ради чего всё? Неужели только ради того, чтобы сейчас сидеть здесь, в этой гнетущей тишине, и понимать, что ты не мать-героиня. Ты – одинокая женщина, которая сама загнала себя в ловушку под названием «жертва». И теперь некому даже сказать «спасибо». Потому что жертва, которую не просили, – это самый страшный подарок. Для обоих.
И что теперь? Ждать следующего звонка «как обычно»? Ждать следующей коробки конфет? Или просто сидеть и смотреть, как за окном гаснет свет, и думать: а кто я теперь, если я не его спасительница?