Сыну тридцать лет, метр восемьдесят два, борода. И я до сих пор стираю ему носки. Не детские носочки с мишками. Сорок третий размер. Чёрные, серые, иногда белые, если он ходил в зал. Вонючие носки тридцатилетнего мужика, который живёт с мамой и считает, что так и должно быть.
Меня зовут Галина, мне пятьдесят пять. Я работаю бухгалтером в поликлинике, у меня больная поясница и один сын. Денис. Тот самый, с носками.
***
Утро начинается одинаково. Я встаю в шесть, ставлю чайник, иду в его комнату. Дверь приоткрыта. На полу рядом с диваном лежит то, что вчера было на нём. Футболка, треники, носки. Всегда носки. Скомканные, вывернутые, иногда один под диваном, второй у батареи. Как будто он их специально разбрасывает перед сном.
Я собираю. Кидаю в корзину. Иду на кухню, достаю сковородку. Яичница, бутерброды, кофе. Он выходит к девяти, если выходной, или к семи, если на работу. Садится. Ест молча, уткнувшись в телефон. Встаёт. Чашку оставляет на столе. Тарелку тоже.
– Спасибо, мам.
И уходит.
Я мою посуду. Запускаю стирку. Вешаю бельё. Готовлю обед. Убираю квартиру. Он приходит, ест, ложится на диван, включает приставку. Я глажу его рубашки. Он стреляет в кого-то на экране.
Это не один день. Это каждый день. Без выходных и перерывов. Я его горничная, повар, прачка и мама. Всё в одном лице.
***
Первый раз я попробовала поговорить в январе.
Носки лежали прямо у входа в комнату. Я наступила, нога поехала. Чуть не упала. Подобрала, пришла на кухню. Он сидел, жевал бутерброд.
– Денис.
– А?
– Тебе тридцать.
– Ну.
Он не поднял глаз.
– Может, сам будешь носки в стирку кидать? Корзина рядом стоит.
Он засмеялся. Вот так, спокойно. Как будто я пошутила.
– Мам, ну ты чего. Тебе сложно, что ли?
Я открыла рот. Закрыла. Он доел, встал, ушёл. Чашка на столе. Крошки на столе. Я протёрла. Потому что всегда протирала.
В тот вечер я сидела в ванной и смотрела на корзину с его грязным бельём. Полная. Тяжёлая. Пахнет так, как пахнет бельё здорового тридцатилетнего мужика. Я подняла корзину и понесла к машинке.
Потому что кто, если не я.
***
Через неделю попробовала по-другому.
Вечер. Он лежал на диване, ноги на подлокотнике, джойстик в руках. На кухне в раковине гора тарелок. Его тарелок. Я ведь свою мою сразу.
Я выключила звук у телевизора. Он посмотрел на меня так, будто я отключила ему кислород.
– Мам!
– Денис, нам надо поговорить.
– О чём?
– О том, что тебе тридцать и ты живёшь с мамой.
Он сел. Положил джойстик. Потёр лицо.
– Начинается.
– Не начинается. Продолжается. Ты не готовишь, не стираешь, не убираешь. Ты не платишь за квартиру. Ты не покупаешь продукты.
– Я работаю.
– И я работаю. Но я ещё и всё остальное делаю.
Он посмотрел на меня. В глазах скука. Не злость, не обида. Скука. Как будто я ему лекцию читаю, которую он уже слышал.
– Мать должна заботиться о сыне, – сказал он. Так спокойно, будто процитировал закон природы.
У меня внутри что-то дёрнулось. Как нитка, которую тянули долго, и она наконец лопнула. Но снаружи я только кивнула. Включила ему звук обратно. Пошла мыть его тарелки.
Ночью лежала и думала: мать должна заботиться о сыне. А сын? Сын никому ничего не должен?
***
Мы с Валей обедаем каждую пятницу в столовой возле поликлиники. Щи за девяносто рублей и котлета, которая выглядит как подошва, но на вкус ничего, если не думать. Валя работает в регистратуре, ей пятьдесят два, у неё две дочки, обе давно живут отдельно.
В ту пятницу я рассказала ей про носки. И про «мать должна». Не знаю зачем. Наверное, просто устала нести это одна.
Валя жевала котлету и слушала. Не перебивала. Потом положила вилку, промокнула рот салфеткой.
– Галь.
– Что?
– Ты ему не мать. Ты ему прислуга.
Я хотела обидеться. Открыла рот, чтобы ответить: ты не понимаешь, у тебя дочери, с мальчиками по-другому. Все эти фразы, которые повторяла себе годами, уже стояли на языке готовые. Но не вышли. Потому что Валя смотрела на меня без осуждения и без жалости. Так смотрят на человека, который застрял и сам этого не замечает.
– У меня Юлька в двадцать два уже квартиру снимала. Сама. На свои.
– У вас другая ситуация.
– Какая другая, Галь? Ребёнок вырос. Точка. Дальше он взрослый человек. А ты его кормишь, стираешь, гладишь, ботинки ему чистишь. У него что, рук нет?
Я сжала руки под столом. Пальцы переплелись так, что побелели костяшки. Щёки горели.
– Он мой сын. Я одна его растила после Вити.
– Вот именно. Витя умер, когда Дениске было двадцать два. Восемь лет прошло. Он уже тогда взрослым был. А ты его тогда ещё крепче к себе притянула. Потому что боялась остаться совсем одна.
Тишина. Ложка в моей руке замерла над тарелкой.
И я подумала: а ведь это я его таким сделала.
***
Мне было двенадцать. Моя мама, Зинаида Павловна, женщина с тяжёлыми руками и лёгким характером, посмотрела на мою грязную футболку, брошенную на стул.
– Руки выросли? Стирай.
Я обиделась на целую неделю. Молча забрала футболку, молча постирала. Криво, плохо, с мылом вместо порошка. Но постирала. К четырнадцати я уже готовила борщ. К шестнадцати могла перешить молнию на куртке.
Когда родился Денис, я себе сказала: мой ребёнок не будет так мучиться. Я всё сделаю за него. Всё. Мне не трудно. Мне в радость.
Виктор говорил: хватит, пусть сам. Пусть учится. Пусть ошибается. Я отмахивалась. Ну что ты, он же маленький ещё. Ему же всего пять. Ему же всего десять. Ему пятнадцать, у него переходный возраст. Ему двадцать, он учится. Ему двадцать пять, у него стресс на работе.
Ему тридцать. Он бросает носки на пол.
Мама была права. Виктор был прав. Все были правы, кроме меня.
***
Третья попытка. Я решила быть жёсткой.
– Денис, ты должен съехать.
Он поднял голову от телефона. Посмотрел на меня так, будто я сказала, что земля плоская.
– Чего?
– Тебе тридцать. Ты работаешь. Ты можешь снять квартиру. Пора жить отдельно.
– Мам, ты серьёзно?
– Серьёзно.
Он встал. Прошёлся по кухне. Остановился у окна. Потом повернулся.
– А кто тебе поможет? Ты одна останешься. Тебе пятьдесят пять. Здоровье не то уже.
Я чуть не рассмеялась. Он не обо мне беспокоился. Он о себе беспокоился. О том, что ему придётся варить суп и гладить рубашки. Но подал это так, будто защищает меня. Красиво.
– Я справлюсь.
– Не, мам. Я не съеду. Это же и мой дом тоже.
Квартира записана на меня. Но это другой разговор.
Он вышел, хлопнув дверью. Прогулялся часа два. Вернулся. Открыл холодильник.
– Мам, а ужин?
Я сжала зубы так, что потом полночи ныла челюсть. И приготовила ему ужин. Потому что привычка сильнее злости. Потому что все эти годы я кормила его по расписанию и уже не знала, как остановиться.
***
А потом я остановилась.
Не сразу. Не красиво. Не как в кино, где героиня встаёт, произносит речь и уходит в закат. Нет. Я просто проснулась однажды утром, зашла в его комнату, увидела носки на полу, наклонилась. И не подобрала.
Выпрямилась. Посмотрела на них. Чёрный и серый, скомканные, у самой ножки дивана. Денис спал, отвернувшись к стене, одеяло сползло.
Я вышла. Тихо. Поставила чайник. Сделала себе кофе. Себе. Не ему.
Он вышел в десять. Сонный, в мятой футболке.
– Завтрак?
– Кофе в чайнике. Яйца в холодильнике. Сковородка в шкафу.
Он моргнул. Потом ещё раз.
– Мам, ты чего?
– Ничего.
– А завтрак?
– Я уже позавтракала.
Он постоял. Посмотрел на плиту. На пустой стол. На меня. Открыл холодильник. Закрыл. Достал телефон, заказал еду.
Первый день прошёл как война без стрельбы. Тишина. Напряжение. Он демонстративно ел из коробки, я читала книгу. Грязная посуда стояла в раковине. Его посуда. Моя чашка вымыта и стоит на полке.
Вечером он подошёл.
– Мам, бельё постираешь?
– Нет.
– Почему?
– Потому что оно твоё.
– Ну и что?
Я посмотрела на него. Тридцать лет. Борода. Широкие плечи. Здоровый, крепкий мужик. И лицо ребёнка, которому не дали конфету.
– Мам, ну что за фигня? – он повысил голос. – Тебе сложно, что ли? Одну стирку закинуть?
– Несложно. Но я не буду.
– Почему?!
И тут я сказала то, что думала давно. То, что грызло изнутри месяцами.
– Потому что я тебя искалечила. Я сделала из тебя тридцатилетнего ребёнка. Я стирала, гладила, готовила, убирала, кормила с ложки, завязывала шнурки, решала проблемы, платила за ошибки. Тридцать лет. И получила вот это.
Я показала на него. На грязную посуду. На кроссовки в коридоре. На кучу белья, торчащего из корзины.
– Мать должна заботиться о сыне, ты говоришь. А я заботилась. И вырастила человека, который не может сварить себе макароны. Мне стыдно. Мне стыдно за тебя. И за себя. Особенно за себя.
Голос не дрогнул. Руки да. Но голос нет.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
– Ты меня не любишь.
Самое удобное оружие. Чувство вины. Я знала, что он его достанет. Он доставал его всегда, когда я пыталась что-то изменить. И каждый раз попадал.
Но не в этот.
– Я тебя люблю. Именно поэтому больше не буду стирать тебе носки.
***
Три дня он заказывал еду. На четвёртый кончились чистые футболки. Он стоял в коридоре, держал грязную вещь двумя пальцами, смотрел на стиральную машину как на космический корабль.
– Мам.
Я пила чай. Молча.
– Мам, как она включается?
Я чуть не встала. Тело дёрнулось, руки уже начали подниматься. Рефлекс. Сын позвал, значит, надо бежать. Но я осталась сидеть.
– Кнопка слева. Порошок в верхний отсек. Температуру поставь сорок.
Он стоял ещё минуту. Потом ушёл. Из коридора послышалось бряканье, шум воды, мат. Потом гудение машинки.
Я сидела и плакала. Тихо, чтобы он не слышал. Не от обиды. Не от жалости. От того, что мне пятьдесят пять лет, и мой взрослый сын впервые в жизни включил стиральную машину.
***
Прошла неделя.
Он не съехал. Не стал другим человеком. Не превратился в идеального сына. Макароны у него слиплись. Рубашку он прожёг утюгом. Полы помыл так, что я потом тайком перемыла, когда он ушёл на работу.
Но он делал. Сам. Криво, плохо, с матом и обидой. Как я в двенадцать лет, когда стирала футболку мылом вместо порошка.
Вчера вечером он пришёл с работы. Я сидела на кухне. Он заглянул, поставил пакет на стол.
– Вот. Купил.
Курица, картошка, лук, морковка.
– Мам, ты суп можешь сварить?
Я посмотрела на пакет. На него.
– Могу. Но не буду.
Пауза.
– Научишь?
Я чуть не выронила чашку.
– Научу.
Он достал кастрюлю. Не ту. Маленькую, для каши. Я показала на большую. Он взял. Поставил на плиту. Налил воды до краёв. Я убавила. Он бросил картошку целиком. Я протянула нож. Он почистил так, что осталась половина.
Но он чистил.
Суп получился мутный, картошка разварилась, морковка была нарезана кусками с малец. Он налил себе тарелку, попробовал. Скривился.
– Фигня какая-то.
– Первый блин, – сказала я.
Он хмыкнул. Доел. Тарелку поставил в раковину. Привычка. Потом посмотрел на меня, вернулся и помыл.
Я вытерла стол. Убрала свою чашку. Носки на полу в его комнате, наверное, уже лежат. Может, подберёт. Может, нет. Но это уже не мое дело.
А я устроилась на диване с книгой. Без списка дел, без чужого белья, без чужих тарелок. Впервые за тридцать лет.