Дед Ефим сидел на завалинке и смотрел, как бабка Агафья подметает порог – неспешно, тщательно, как делала всё в своей жизни. Было тихое сентябрьское утро, и только шуршание падающих листьев нарушало покой. Их дом стоял на отшибе, у самого края заповедного леса, который Ефим стерег уже тридцать лет после выхода с лесничества. Детей у них не было, и весь мир сузился до этой избы, огорода и бесконечных, знаемых наизусть, троп.
«Слышь, Ефимыч?» – Агафья замерла, прислушиваясь. Из чащи, от ручья, доносился слабый, но отчаянный писк. Не птичий. Жалобный, словно детский плач.
«Раненый зверь», – проворчал дед, но уже поднимался, на ходу натягивая старенькую куртку.
Нашли их у подножия старого дуба-великана. Не котят, как подумалось сначала. Два пушистых комочка с кисточками на ушах и огромными, испуганными лапами. Рысята. Маленькие, слепые еще, дрожащие от холода и голода. Рядом – следы рыси-матери и свежий, страшный след волчьей стаи.
«Не жильцы они тут одни, – тихо сказала Агафья, уже опускаясь на корточки. – Волки вернутся».
Ефим молча снял шапку, почесал затылок. Знал закон леса: не вмешивайся. Но и знал взгляд бабки – твердый, без просьбы, с уже принятым решением.
«В доме им не место. Дичь», – пробурчал он.
«В сарае место найдется. Пока окрепнут».
Так и началось. Рысят, которых Агафья назвала Барсом и Рыськой, поселили в теплом углу сарая. Выкармливали из соски разбавленным молоком, потом мясным фаршем. Дед сначала ворчал, но по вечерам, когда бабка уставала, именно он шел их кормить, бормоча под нос: «Ну что вы, царь-звери лесные, на шею к старикам сели?» И незаметно для себя начал задерживаться у сарая, наблюдая, как неуклюжие комочки учатся бороться, как в их зеленых глазах загорается хищный, но пока еще беззлобный огонь.
Они росли не по дням, а по часам. И с их ростом росла тревога. От соседей из дальнего села приходили вести: в округе объявились «покупатели». Наглые, в дорогих куртках, предлагали за земли смешные деньги, а тем, кто не соглашался, грозили. Говорили, им нужен был участок у леса – вид хороший, под коттеджи. Участок Ефима и Агафьи был самым лакомым – опушка, родник, тишина.
«Не отдам, – сурово говорил Ефим, точа на крыльце нож. – Здесь мой отец землю пахал, и дед. Не для коттеджистов она».
«Они сильные, Ефимыч. А мы старые», – вздыхала Агафья, но в ее глазах было то же упрямство.
Бандиты приехали в субботу, когда первые заморозки уже серебрили траву. Две иномарки, грубо вставшие на огород. Трое. Не местные, с плоскими, жестокими глазами. Главарь, молодой, с холодной улыбкой, ступил на порог, даже не постучав.
«Доброго здоровья, хозяева. Решили вашу проблему с жильем. Есть отличная квартира в райцентре. Меняем. Въезжайте хоть сегодня».
«Уходите, – тихо сказал Ефим, вставая между бабкой и незваными гостями. – Земля не продается».
Улыбка у главаря исчезла. «Ты, дед, не понял. Мы не спрашиваем. Мы информируем. Завтра будут бумаги. Подпишешь. Не подпишешь – пожалеешь».
Один из них, здоровенный детина, намеренно сгреб с полки любимую глиняную кружку Агафьи – ту, что ей отец сделал, – и уронил ее на пол. Звон разбитой глины прозвучал как выстрел.
«Вот и все ваши корни, – усмехнулся главарь. – Хрупкие. Завтра к десяти будем. Приготовь паспорт».
Они уехали, оставив за собой след зловонного бензина и ощущение ледяного кома под сердцем. Агафья молча собрала черепки. Ефим стоял у окна, сжимая кулаки. Впервые за всю жизнь он почувствовал себя не хранителем, а добычей. Слабым, беззащитным.
«Надо выпустить зверей, – вдруг сказала Агафья, не поднимая головы. – Сегодня. Они выросли. Лес их ждет».
Ефим молча кивнул. Была в ее словах горькая правота. Нельзя держать дикую силу в заточении, когда сам оказался в клетке.
Вечером они открыли сарай. Барс и Рыська, уже почти взрослые, грациозные и сильные, вышли медленно, настороженно. Они обнюхали воздух, повернули свои морды к лесу. Казалось, они все понимали.
«Идите, – прошептала Агафья, и голос ее дрогнул. – Свободны. Идите домой».
Рысята сделали несколько шагов к лесу, остановились, обернулись. Их зеленые глаза в последних лучах солнца вспыхнули как два пары холодных изумрудов. Потом они растворились в сумерках, бесшумно, как призраки.
В доме стало пусто. Пусто и страшно.
На следующий день бандиты явились раньше, с криками и угрозами. С ними был четвертый – какой-то чиновник с бумагами. Они даже не стали стучать, просто ввалились в сени.
«Ну что, дед, созрел?» – главарь швырнул на стол пачку документов.
Ефим, бледный, но прямой, стоял напротив. «Не отдам. Стрелять буду».
Детина, тот, что кружку разбил, засмеялся и грубо оттолкнул старика. Ефим ударился о косяк. Агафья бросилась к нему с криком, но второй бандит схватил ее за руку.
В этот миг тишину разорвал звук. Не крик, не лай. Глубокий, вибрирующий, леденящий душу вопль. Предсм..ртный крик зайца? Нет. Это был вой. Но не волчий. Более короткий, хриплый и невероятно близкий.
И они вышли.
Из-за угла сарая, из малинника, словно из самой толщи теней, появились две большие, поджарые фигуры. Барс и Рыська. Но это были уже не те полудикие питомцы. Это были взрослые, яростные хищники. Их уши были прижаты, кисточки торчали иглами, желтые глаза горели чистой, немой ненавистью. Они шли, не спеша, абсолютно бесшумно, ставя лапы на землю с уб..йственной точностью.
В доме воцарилась мертвая тишина. Чиновник ахнул и отпрянул к стене. Глаза главаря округлились от неверия.
«Э-это… Они ручные?» – пробормотал детина, отпуская Агафью.
В ответ Барс, который был ближе, издал низкое рычание, обнажив длинные, белые клыки. Это был звук разрываемой плоти, звук самой дикой природы, пришедшей в гости.
«Они не ручные, – тихо, но четко сказал Ефим, поднимаясь и опираясь на стол. – Они – домовые. Хозяева тут. А вы – волки забредшие».
Рыська сделала шаг вперед, ее мышцы играли под рыжей шерстью. Она смотрела прямо на главаря, и в ее взгляде было древнее знание: одно движение – и прыжок, одно движение – и когти впиваются в горло.
«Валим отсюда!» – прохрипел наконец главарь, и в его голосе был уже чистый, животный страх. Они бросились к двери, давя друг друга, не глядя под ноги. Иномарки зарычали моторами и с визгом шин вынеслись с участка, поднимая тучи пыли.
Ефим и Агафья стояли, не двигаясь, глядя на своих спасителей. Барс и Рыська, почуяв, что угроза ушла, перестали рычать. Они еще постояли минуту, затем повернулись и медленно пошли к лесу. На опушке они обернулись в последний раз. Взгляд Барса встретился с взглядом деда. И Ефиму почудилось, что в этих зеленых глазах мелькнуло что-то узнаваемое. Не благодарность – дикий зверь не знает такого слова. Признание. Признание своего и чужого. Признание того, что здесь, у этой избы, – своя территория, свой закон, и они, лесные стражи, теперь это знают.
Потом они скрылись среди сосен. Навсегда.
Той ночью Ефим и Агафья сидели на завалинке. Дед поправлял сломанный забор, бабка штопала его куртку. Было тихо, и только старый лес дышал за стеной елей.
«Думал, они ушли насовсем вчера», – сказал Ефим.
«Они и ушли, – ответила Агафья, вдевая нитку в иголку. – Просто дом большой. У них – свой лес. А у нас – свой. Но границу одну стерегут».
«Стерегут», – согласился дед.
Он посмотрел на опушку, где исчезли рыси. И впервые за много дней его лицо озарила спокойная, твердая улыбка. Они были не одиноки. Лес, который он охранял всю жизнь, теперь сам прислал им стражу. Невидимую, но настоящую. Самую грозную и самую справедливую во всем мире.
А из чащи, далеко-далеко, донесся знакомый, леденящий вопль. Но теперь он звучал не угрозой, а обещанием. Обещанием, что здесь, на этой границе между миром людей и дикой волей, царит покой. Потому что его охраняют.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем канале в МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ