Зима в тот год пришла ранняя и злая. Уже в октябре ударили морозы, какие обычно бывают в зимние дни, и старый охотничий домик Егора Савельева, стоявший на отшибе у самого Черного лога, занесло снегом по самую крышу. Егор не жаловался. Он вообще не жаловался последние пять лет, с того самого дня, как жена Люба ушла в город к дочери — не выдержала лесной глуши, вечного безденежья и его тяжелого, молчаливого характера. Собрала вещи, сухо поцеловала в щеку и уехала на попутке до станции. Дочь Марина звонила раз в месяц, говорила про работу, про внуков, которых Егор видел только на фотографиях. Он слушал, поддакивал, а вечером садился к окну и долго смотрел в темноту.
Домик был маленький, но крепкий — срубленный еще дедом из лиственницы, с низкими потолками и огромной печью, которая дышала жаром и уютом. Егор жил один. Собака, старая лайка Буран, ум..рла прошлой зимой, и он никого не завел больше. К чему? Сам себе хозяин, сам себе слуга. Дров наготовил на три зимы вперед, крупы закупил в райцентре, ружье висело на стене в чехле — на случай, если кабаны повадятся к огороду. Но кабаны обходили его стороной, будто чуяли, что в этом доме уже не пахнет жизнью в полную силу.
В тот вечер, в конце ноября, Егор сидел у печи, чинил старый бредень, и слушал вой ветра в трубе. Ветер был злой, норовистый, он кидал в окна пригоршни снега и выл на разные голоса — то басовито, как раненый зверь, то тонко, по-щенячьи. Егор отложил иглу, прислушался. Сквозь вой ветра пробивался другой звук — слабый, жалобный, похожий на плач ребенка.
Он поднялся, накинул тулуп, сунул ноги в валенки и вышел на крыльцо. Мороз ударил в лицо, перехватил дыхание. Луна висела над лесом, круглая и холодная, освещая снежное поле колючим, безжизненным светом. Звук повторился — тоньше, отчаяннее. Он шел от старого сарая, где Егор хранил дрова и инструмент.
Егор шагнул в сугроб, провалился почти по пояс, выругался и побрел к сараю. Отодвинул засов, толкнул дверь. Внутри было темно и пахло мышами и сухой корой. Он чиркнул спичкой.
В углу, на куче старого сена, лежала волчица.
Он узнал ее сразу — не столько по внешности, сколько по чему-то неуловимому, что называется породой. Это была не одичавшая собака, а настоящий лесной зверь, крупный, с мощной грудью и тяжелой головой. Шерсть, свалявшаяся и мокрая, была кое-где бурая, кое-где седая. Она лежала, вытянув передние лапы, и смотрела на него желтыми, немигающими глазами. И в этом взгляде не было страха. Была боль, была мольба и была дикая, несгибаемая гордость, не позволявшая ей скулить или просить.
Егор опустился на корточки, придвинулся ближе. Волчица не шевельнулась, только уши прижались к голове. Он протянул руку — медленно, как учил дед, когда подходил к раненому зверю. Ладонь легла на загривок. Шерсть была ледяной и жесткой. Волчица вздрогнула, но не огрызнулась.
И тут он увидел.
Под боком у нее, прижавшись друг к другу, лежали четыре крошечных серых комочка. Волчата. Слепые еще, беспомощные, с едва пробивающейся шерсткой. Они тихо попискивали, тыкаясь мордочками в материнский живот. А из-под волчицы, на сено, медленно сочилась кровь — темная, густая.
— Попала, мать, — тихо сказал Егор. — В капкан угодила? Или стреляли?
Волчица не ответила, только на секунду закрыла глаза. Егор осмотрел лапу. Левую заднюю разворотило — не то пулей, не то острым железом. Кость, кажется, цела, но рана грязная, ссохшаяся, вокруг уже начиналось воспаление.
— Лежи, — приказал он и вышел.
Вернулся через пять минут с ведром теплой воды, чистой тряпкой и флаконом перекиси. Волчица следила за каждым его движением, но не двигалась. Когда Егор прикоснулся к ране, она глухо, сдавленно рыкнула, но лапу не отдернула.
— Потерпи, — пробормотал он. — Не первая ты у меня.
Он промыл рану, смыл грязь и запекшуюся кр..вь, присыпал стрептоцидом, перевязал чистой тряпкой. Волчица молчала. Только тяжело дышала, и на ее морде, когда Егор закончил, ему почудилось что-то похожее на благодарность. Но, может, просто показалось.
Он принес еще сена, подложил под волчицу и волчат. Поставил рядом миску с водой и кусок вчерашнего мяса. Волчица не тронула мясо, только жадно напилась. Потом уткнулась мордой в волчат и затихла.
Егор постоял, глядя на них, потом загасил спичку, закрыл дверь сарая и пошел в дом. Ночью он долго не мог уснуть — ворочался, слушал вой ветра и думал о том, что теперь эта дикая, гордая семья лежит в его сарае, доверившись ему, человеку, который мог бы уб..ть их и содрать шкуру. Мог бы. Но не уб..л.
Утром он снова пошел к сараю. Волчица была жива. Она лежала в той же позе, но когда Егор вошел, подняла голову и посмотрела на него — уже не так напряженно, с меньшим недоверием. Волчата тыкались в нее, ища молоко.
— Есть хочешь? — спросил Егор. — Сейчас принесу.
Он сварил кашу, добавил туда мелко рубленого мяса, остудил и поставил перед волчицей. Та понюхала, помедлила секунду и принялась есть — жадно, быстро, давясь и поглядывая на Егора. Он сидел рядом на чурбаке и молчал. Когда миска опустела, волчица лизнула ее языком и снова уткнулась в волчат.
Егор перевязал рану. Воспаление чуть спало, но лапа все еще была горячей. «Надо бы антибиотик», — подумал он. В райцентр ехать — полдня, да и метель обещали к вечеру. Решил подождать.
Так и пошло. Каждое утро Егор вставал затемно, растапливал печь, варил кашу, колол дрова и шел в сарай. Волчица ждала его. Она уже не скалилась, не рычала, когда он входил. Она поднимала голову, смотрела на него своими желтыми глазищами и тихо, одними ушами, здоровалась. Егор садился рядом, кормил ее, менял повязку, разговаривал — о погоде, о лесе, о том, что Буран, его старый пес, тоже был таким же диким, когда он взял его щенком у лесников.
— Ты не бойся, — говорил он. — Выздоравливай. Весной отпущу. Лес — он твой. А мой — этот вот дом. Каждому свое.
Волчица слушала, склонив голову набок, и Егору казалось, что она понимает. Не слова — интонацию. Тепло, которое он вкладывал в голос. Он не знал, как назвать ее. Думал — Зима, за то, что пришла в такую стужу. Потом передумал. Имя — это приручение. А он не собирался ее приручать. Только выходить и отпустить.
Волчата подрастали. Через неделю у них открылись глаза — мутно-голубые, как небо в морозный день. Они уже не лежали тихо, а ползали по сену, тыкались во все углы, пытались кусать друг друга. Егор осторожно брал их в руки, взвешивал на ладони — тяжеленькие, теплые, сердце бьется часто-часто. Волчица смотрела на это спокойно. Она позволяла Егору трогать ее детей.
К концу второй недели волчица встала. Сначала неуверенно, на трех лапах, припадая на больную. Потом, через день, попробовала наступить. Рана затянулась розовой пленкой, спала опухоль. Егор понял: скоро уйдет.
Однажды утром он вышел на крыльцо и увидел, что дверь сарая приоткрыта. Сердце упало. Он подбежал, распахнул створку. Волчица стояла посреди сарая, глядя в открытую дверь, на белый снег и темный лес за ним. Волчата возились у ее ног. Она обернулась на Егора, и в этом взгляде было столько всего, что у него перехватило горло.
— Иди, — хрипло сказал он. — Иди, мать. Вольная ты. Чего тут сидеть.
Волчица шагнула к порогу, потом остановилась, обернулась еще раз. Волчата, спотыкаясь и пища, побежали за ней. Она посмотрела на Егора долгим, пристальным взглядом, потом тронулась с места и побежала — сначала медленно, хромая, потом быстрее, разгоняясь, переходя на легкую, упругую рысь. Серые спинки замелькали среди стволов, нырнули под низкую еловую лапу и исчезли.
Егор постоял на крыльце, глядя в лес. Потом вернулся в дом, сел у печи и долго сидел, не зажигая свет.
Весной пришла беда.
Егор редко ездил в райцентр — только за самым необходимым: патроны, соль, спички, мука. Трасса проходила в тридцати километрах от зимовья, и добираться до нее на старом уазике было муторно. Но в этот раз пришлось. Марина, дочь, позвонила и сказала, что приехала с внуками погостить к матери, и просила отца приехать, повидаться. Егор долго мялся, говорил про дела, про дорогу, но выходит сдался.косяк.
В городе он чувствовал себя чужим. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много ярких вывесок и спешащих куда-то лиц. Дочь встретила его на вокзале, обняла, всплакнула.Внуки, подростки, уже почти взрослые, смотрели на деда с любопытством и отчуждением. Он подарил им ножи — настоящие, охотничьи, с наборными рукоятками. Они вежливо поблагодарили и убрали в рюкзаки.
Пробыл он у них три дня. На четвертый засобирался домой. Дочь уговаривала остаться еще, внуки равнодушно пожали плечами. Егор уже стоял в прихожей, натягивая видавший виды бушлат, когда в дверь позвонили.
Он открыл. На пороге стояли трое. В дорогих куртках, с гладкими, холеными лицами городских хищников. Тот, что был впереди, улыбнулся — широко, без тепла.
— Савельев Егор Петрович? Надо поговорить.
Разговор был коротким и страшным. Они не представились. Сказали только, что земля, на которой стоит его зимовье, нужна для нового проекта. Что документы будут оформлены задним числом. Что если он уедет по-хорошему, получит компенсацию. Если нет — уедут по-плохому, и без компенсации.
— Какая земля? — не понял Егор. — Я там сорок лет живу. Дед мой там жил. Ничья она, лесная.
— Теперь уже не ничья, — усмехнулся гладкий. — Ты, дед, в город перебирайся. К дочке. На пенсии погуляешь. А лес — он большой. Без тебя проживет.
Егор молчал. Руки его, лежавшие на рюкзаке, мелко дрожали.
— Подумай, — сказал гладкий. — Мы через неделю приедем. С документами. Чтобы к нашему приезду все было готово.
Они ушли, оставив в прихожей запах дорогого парфюма и холод. Дочь, бледная, прислонилась к стене.
— Папа… — начала она.
— Молчи, — оборвал Егор. — Я домой. Неделя есть.
Он уехал в тот же вечер. Всю дорогу молчал, глядя на мелькающие за окном березы. В голове было пусто и звеняще.
Неделя пролетела как один день.
Егор не спал. Он чистил ружье, точил нож, ходил по участку и смотрел на лес. Думал о том, что, наверное, надо звонить в полицию. Но кто поверит старому леснику против городских с их бумагами и деньгами? Думал о том, что можно уехать. Собрать вещи, сесть в уазик и махнуть куда-нибудь на север, в еще большую глушь. Но куда он поедет? Здесь его дом. Здесь могилы матери, отца, деда. Здесь каждая тропинка знакома, каждый камень, каждое дерево. Здесь даже волки, и те помнят его.
В ночь перед их приездом он не ложился. Сидел у окна, сжимая в руках старый, потертый приклад, и смотрел в темноту. В печи догорали угли. В доме было тепло и тихо.
Около полуночи он услышал вой.
Тонкий, далекий, он прорезал морозную тишину, прокатился над лесом, отразился от лога и угас. Егор вздрогнул. Он не слышал этого воя с прошлой осени, с тех пор, как волчица ушла в лес. Он подошел к окну, вгляделся.
На опушке, там, где замерзший ручей выбегал из чащи, стояли тени. Не одна. Много. Десятка два, не меньше. Они стояли неподвижно, как изваяния, и смотрели на его дом. В лунном свете серебрились шкуры, горели зеленым огнем глаза.
Вой повторился — ближе, требовательнее. И Егор вдруг узнал его. Это был не просто зов. Это был ответ. Она знала, что он здесь. Она пришла. И привела своих.
Он вышел на крыльцо. Мороз обжег лицо. Стая стояла на опушке, и впереди, чуть отделившись, стояла она. Крупная, с седой мордой, с тяжелой грудью. Волчица. Егор шагнул к ней. Она не двинулась с места. Только посмотрела на него своими желтыми, все понимающими глазами.
— Здравствуй, мать, — тихо сказал Егор. — Соскучилась?
Волчица мотнула головой, будто кивнула. Потом развернулась и вместе со стаей растворилась во тьме. Лес снова стал пустым и безмолвным.
Утром приехали они.
Две машины, черный джип и серый микроавтобус, вынырнули из-за поворота и остановились у самых ворот. Егор сидел на крыльце, положив ружье на колени. Он не собирался стрелять. Просто хотел, чтобы они видели: он не сдастся без борьбы.
Из машин вышли шестеро. Гладкий, которого он видел в городе, двое таких же гладких, и трое покрупнее, с бритыми затылками и тяжелыми взглядами. В руках у одного блеснула монтировка.
— Здорово, дед, — сказал гладкий, подходя. — Решил не уезжать? Зря. Мы люди занятые, лишний раз в лес тащиться не любим.
Егор молчал.
— Документы у меня, — продолжил гладкий, похлопывая себя по внутреннему карману., Подпишешь, и разойдемся по-хорошему. Не подпишешь — хуже будет.
Он шагнул на крыльцо. Егор встал, перехватывая ружье.
— Не подойдешь, — сказал он твердо.
Гладкий усмехнулся. Кивнул своим. Трое с монтировками двинулись вперед.
И в этот миг лес взорвался.
Они вышли не из чащи — они вытекли из нее, серой, молчаливой волной. Волки. Десятки волков. Они двигались бесшумно, стремительно, окружая машины и людей плотным кольцом. Впереди, чуть припадая на левую заднюю лапу, шла она. Волчица. Ее глаза горели холодным, немигающим огнем, шерсть на загривке стояла дыбом.
— Что за… — начал один из бритых, но голос его сорвался на визг, когда два огромных зверя прыгнули вперед, оскалив клыки в полуметре от его лица.
Началась паника.
Люди метались между машин, пытались открыть двери, но волки не давали приблизиться. Один из бандитов взмахнул монтировкой, и тут же волчица, молниеносным движением, прыгнула, сбила его с ног и встала над ним, прижав к земле тяжелой лапой. Клыки сверкнули у самого горла. Человек замер, боясь дышать.
Гладкий, белый как мел, прижался спиной к джипу. В руке у него появился пистолет. Он вскинул руку, целясь в волчицу.
— Нет! — закричал Егор.
Но выстрелить гладкий не успел. Волк, огромный, матерый, с черной полосой на спине, прыгнул сбоку, сбил руку, и пистолет, сверкнув в воздухе, улетел в сугроб. Гладкий осел на землю, закрывая голову руками.
Стая стояла вокруг, не нападая, не рыча. Просто стояла, скаля пасти, прожигая людей немигающими глазами. Это было страшнее любого нападения. Это было ожидание приговора.
Егор медленно спустился с крыльца. Подошел к волчице. Та повернула голову, взглянула на него и чуть отступила, освобождая лежащего бандита.
— Убирайтесь, — сказал Егор. Голос его был тих, но в тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием людей, он прозвучал как гром. — Убирайтесь и не возвращайтесь. Скажете своим: этот лес занят. Здесь хозяева — вот они.
Он кивнул на волков.
Гладкий поднялся, не сводя глаз с волчицы. Медленно, пятясь, добрался до джипа. Его люди, спотыкаясь, полезли в машины. Двигатели взревели, и через минуту от машин остались только следы на снегу да запах выхлопа.
Егор стоял и смотрел им вслед, пока последний отблеск фар не скрылся за поворотом. Потом повернулся к волчице.
Она сидела на снегу, тяжело дыша, и смотрела на него. Волки, окружавшие их, начали медленно отступать, растворяясь в лесу. Остались только самые близкие — четверо молодых, поджарых, с любопытством косящих на Егора.
— Твои, внушительный, — сказал Егор. — Выросли.
Волчица моргнула. Молодые волки, один за другим, подходили к Егору, обнюхивали его валенки, тыкались носами в ладони. Он гладил их по жестким загривкам, и сердце его наполнялось такой теплотой, какой он не чувствовал с тех пор, как ушла Люба, как ум..р Буран, как жизнь стала тихой и пустой.
Волчица встала, подошла вплотную. Ткнулась мордой ему в грудь, в живот, в руки. Егор опустился на колени, обнял ее за шею, уткнулся лицом в холодную, пахнущую лесом и свободой шерсть.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, мать.
Она лизнула его щеку. Шершавым, горячим языком. Потом развернулась и, не оглядываясь, побежала к лесу.Волки, ее взрослые дети, за ней. И скоро лес сомкнулся, поглотив серые тени.
Больше их никто не тревожил.
Слух о том, что в Черном логу завелась огромная волчья стая, защищающая старого лесника, разнесся по округе быстро. Гладкий и его люди не вернулись. Через месяц в район приехала комиссия из области — проверяли документы на землю, что-то искали, кого-то опрашивали. Егора не тронули. Его участок вдруг оказался «спорным», оформление приостановили, а потом и вовсе забыли о нем.
Егор жил как жил. Топил печь, ходил за дровами, ставил петли на зайцев. Иногда, выходя на крыльцо, он смотрел на лес и ждал. И она приходила. Не часто. Раз в месяц, иногда реже. Выходила из чащи, садилась на опушке и смотрела на дом. Егор выносил миску с кашей, ставил на снег. Она подходила, ела, потом смотрела на него долгим, спокойным взглядом и уходила.
Иногда вместе с ней приходили волки. Ее дети, теперь уже взрослые, матерые звери, вожаки собственных стай. Они тоже помнили. Они тоже приходили поздороваться с тем странным двуногим, который пах теплом, домом и давним, почти забытым спасением.
Прошло три года.
Егор постарел. Спина сгорбилась, руки дрожали, зрение стало сдавать. Но он все еще жил один в своем зимовье и не собирался уезжать. Дочь звонила, уговаривала перебраться в город, к людям, к теплу и заботе. Он отказывался. Люди? Люди у него были. Те, кто не предаст, не обманет, не уйдет, когда станет тяжело.
Они пришли к нему в последний путь.
В тот день выдалась оттепель. Снег осел, стал тяжелым и мокрым. Егор сидел на крыльце и смотрел, как солнце садится за макушки сосен. Ему было хорошо. Спокойно. Он сделал свое дело.
Он не услышал, как они подошли. Просто открыл глаза и увидел волчицу. Она лежала в двух метрах от крыльца, положив морду на лапы, и смотрела на него. Она была очень старая. Морда поседела, шерсть на боках поредела, движения стали медленными.Но глаза, желтые, все понимающие, смотрели так же, как в ту первую ночь, в сарае, когда он присел рядом и протянул руку.
— Пришла, — тихо сказал Егор. — Прощаться?
Волчица моргнула.
Егор встал, опираясь на палку. Подошел к ней, опустился на колени. Провел ладонью по седой морде. Волчица лизнула его руку.
— Хорошая моя, — прошептал он. — Спасибо тебе. За все.
Она смотрела на него. Он на нее.
А потом Егор Савельев закрыл глаза, положил голову на теплый волчий бок и уснул. Навсегда.
Весной лесники нашли его. Он сидел на крыльце, прислонившись к косяку, лицо его было спокойным и светлым. Рядом, на снегу, тянулась цепочка волчьих следов — от крыльца до самой опушки. Крупная, тяжелая поступь старой волчицы и множество других, помельче — тех, кто пришел проводить своего человека в последний путь.
Похоронили Егора на деревенском кладбище, рядом с родителями. Провожать его пришли все, кто знал — а знали немногие. Была дочь Марина с внуками, был лесник из соседнего кордона, была старая учительница, помнившая Егора мальчишкой. И были волки.
Они не выходили из леса, не показывались людям. Но всю ночь после похорон над Черным логом стоял вой — тоскливый, долгий, пронзительный. Он начинался где-то в чаще, подхватывался другими голосами, разносился над рекой, угасал в низинах и снова возникал, пока небо на востоке не начало светлеть.
Кто-то смотрел, кто-то запирал двери. А кто-то просто слушал и понимал: прощается стая. Провожает своего.
Говорят, что старую волчицу потом еще долго видели в окрестных лесах. Она ходила одна, не примыкая к стаям, останавливалась у избушки на Черном логу, сидела на крыльце и смотрела на дверь. Ждала.
А потом и она ушла.
В том лесу, говорят старики, до сих пор можно встретить волков. Они не трогают людей, если те не трогают их. А иногда, в глухие зимние ночи, из Черного лога доносится вой — долгий, печальный и благодарный. Это память. Это верность. Это любовь, которая не умирает.
Ибо нет ничего сильнее зверя, помнящего добро. И нет ничего вечнее сердца, открывшего дверь в метель.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем канале в МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ