– Ну-ну, – сказала Лариса Ивановна, заглядывая в кастрюлю. – Интересно.
«Интересно» в её исполнении означало «плохо». Я знала это одиннадцать лет. С того самого дня, когда она пришла на нашу свадьбу с пакетом пирожков — своих, домашних, — и поставила их на банкетный стол рядом с блюдами, которые готовил повар ресторана.
Мне тогда было двадцать четыре. Я только окончила кулинарный техникум и работала помощником кондитера в маленькой кофейне на Таганке. Сто граммов масла от ста пятидесяти я отличала на глаз. Безе снимала с противня за секунду до того, как оно начинало темнеть. Профессиональный ожог на запястье — от противня, в первый месяц работы — не прошёл до сих пор. Маленький, розовый, как метка: этот человек готовит не для развлечения.
Но Лариса Ивановна не видела метку. Она видела невестку, которая «что-то там печёт».
На свадьбе я промолчала. Пирожки стояли рядом с канапе и рулетами. Гости брали — из вежливости. Лариса Ивановна сидела с прямой спиной — бывший завуч, тридцать лет в школе, привычка контролировать каждый квадратный метр — и наблюдала, кто берёт её пирожки, а кто ресторанное.
Максим тогда шепнул: «Не обращай внимания. Она привыкла».
Привыкла. Одиннадцать лет назад я услышала это слово — и оно стало приговором. Она привыкла приносить свою еду. А я привыкла молчать.
Каждый праздник. Каждое застолье. Новый год, Восьмое марта, дни рождения, крестины, просто «зашли в гости». Тридцать с лишним раз за одиннадцать лет — ни одного без контейнера. Лариса Ивановна приходила с большой сумкой — коричневой, кожзам, с широкими ручками — и сумка всегда оттопыривалась. Внутри — контейнеры. Пластиковые, с защёлками, подписанные фломастером: «салат», «котлеты», «пирог».
Она доставала их, расставляла на столе рядом с моими блюдами и ела только своё. Демонстративно. Брала вилкой из своего контейнера, жевала, кивала сама себе — «вот это вкусно». На мои тарелки не смотрела.
Первые три года я старалась. Думала — может, не нравится конкретное блюдо. Готовила борщ по её рецепту — она попробовала, поджала губы: «Ну-ну. Свёклу ты перетушила». Готовила курицу — «суховата». Готовила рыбу — «пахнет». Готовила пельмени ручной лепки, четыре часа катала тесто — «тесто толстое, у меня тоньше».
И доставала из сумки свои. Тоньше. Лучше. «Нормальные».
Я — повар. Я — кондитер. Я семь лет работаю шеф-кондитером в кафе на Покровке — семьдесят посадочных мест, двести человек в день, рейтинг четыре и восемь на Яндексе. Мои эклеры заказывают за два дня вперёд. Мой «Наполеон» — фирменный, рецепт не отдаю никому.
И свекровь приходит в мой дом со своими котлетами в пластиковом контейнере.
Новый год. Две тысячи двадцать третий, декабрь. Двенадцать человек за столом — мы с Максимом, его брат с женой, мои подруги, соседи. Я готовила два дня. Утка с яблоками, три салата, заливное, два вида пирогов — с капустой и с вишней. На десерт — тирамису, по рецепту, который я привезла из Италии, когда ездила на стажировку.
Лариса Ивановна вошла в восемь вечера. Пальто, шарф, сумка. Сумка оттопыривалась.
– С наступающим! – она поцеловала Максима в макушку, кивнула мне и прошла к столу.
Достала три контейнера. Оливье — свой. Холодец — свой. Селёдка под шубой — своя.
Поставила на стол. Рядом с моей уткой, рядом с заливным, рядом с тирамису.
– Берите моё, домашнее, – сказала она гостям. И улыбнулась — тёплой, учительской улыбкой, от которой хотелось встать по стойке «смирно».
Гости переглянулись. Подруга Ира посмотрела на меня — быстро, коротко. Я видела в её глазах вопрос: «Ты серьёзно это терпишь?»
Я терпела. Но контейнеры убрала на подоконник.
– Лариса Ивановна, места на столе нет, – сказала я. – Двенадцать человек, восемь блюд. Ваши — на подоконнике, кому надо — возьмёт.
Она посмотрела на меня поверх очков — тем самым завучевским взглядом, от которого двоечники вжимались в парты.
– Дина, моя еда будет на столе.
Встала. Прошла к подоконнику. Взяла контейнеры. Поставила обратно — прямо на середину, сдвинув мой салат.
Я не стала спорить. При двенадцати людях — не стала. Просто села и ела свою утку. Молча.
Вечером, когда гости разошлись, Максим мыл посуду. Я сидела за столом и смотрела на три пустых контейнера — свекровь забрала их с собой, вымыла и сложила обратно в сумку.
– Макс, – сказала я, – ты понимаешь, что она делает?
– Она просто привыкла, Дин.
– Она не привыкла. Она меня унижает. Каждый раз. При всех.
– Ну не утрируй. Она так заботится.
– О ком? Обо мне? Она мою еду не ест. Одиннадцать лет — ни кусочка.
Максим повесил полотенце. Посмотрел на меня — усталыми глазами, которыми он смотрел каждый раз, когда разговор касался матери. Не злыми, не равнодушными — именно усталыми. Как человек, который стоит между двумя стенами и знает, что обе не сдвинутся.
– Она — моя мать, Дин.
Я кивнула. Вымыла последнюю тарелку. Вытерла стол. Ожог на запястье блеснул под лампой — розовый, привычный.
В следующий раз она начала критиковать вслух.
День рождения Максима. Март. Я пекла торт — трёхъярусный, шоколадный, с муссом из маракуйи. Шесть часов работы. Крем варила дважды — первый раз не понравилась текстура. Коржи пропитывала сиропом с апельсиновой цедрой. Коллеги из кафе дали бы этому торту восьмёрку из десяти. Я — семёрку. Самокритичность повара — профессиональная болезнь.
Четырнадцать человек за столом. Мои коллеги, друзья Максима, соседи. И Лариса Ивановна — с сумкой.
Торт стоял в центре. Красивый, ровный, с шоколадной глазурью и свежими ягодами сверху. Я сняла фартук «Шеф» — подарок коллег, ношу дома — и вынесла торт на вытянутых руках. Гости захлопали.
Лариса Ивановна попробовала. Один кусочек, маленький, с краю. Жевала медленно. Все смотрели — она любила, когда все смотрели.
– Сладко, – сказала она. И поморщилась. Не сильно — чуть-чуть, уголком рта. Но достаточно, чтобы заметили. – Я испекла нормальный. Без этих ваших маракуй.
Она достала из сумки контейнер. Открыла. Внутри — шарлотка. Обычная, яблочная, с корицей. Хорошая, наверное. Обычная.
– Берите мой, – сказала она гостям. – С этим, – она кивнула на мой торт, – зубы сведёт.
Нелли — подруга Ларисы, сидевшая рядом — послушно взяла кусок шарлотки. Остальные замерли. Кто-то смотрел на меня. Кто-то — в тарелку.
Я стояла с лопаткой для торта в руках. Шеф-кондитер, семь лет стажа, двести человек в день. И свекровь при четырнадцати гостях говорит: «Берите мой, этот — слишком сладкий».
– Лариса Ивановна, – сказала я, – я кормлю двести человек в день. Ни один не жаловался.
Она поджала губы. Ну-ну.
– То — за деньги, – сказала она. – А тут — для семьи. Видно же разницу.
Нелли кивнула. Лариса Ивановна откинулась на спинку стула — спина прямая, как на педсовете. Сказала своё — и довольна.
– С такими руками, – она посмотрела на мой ожог, – и такая еда. Странно.
Я положила лопатку на стол. Пальцы подрагивали — мелко, на кончиках. Не от страха. От того, что одиннадцать лет сжимаешь и держишь, а оно давит изнутри.
– Лариса Ивановна, – сказала я ровно, – вы можете есть что хотите. Но говорить гостям «не ешьте мою еду» — не надо.
– Я скажу то, что считаю нужным, – ответила она. – Я — мать. И я знаю, что вкусно, а что — слишком сладко.
Максим сидел рядом. Молча. Как всегда.
Гости разошлись. Торт остался — половина. Шарлотка — тоже. Я выбросила шарлотку в мусор. Не при ком — одна, ночью, на кухне. Контейнер вымыла и оставила на столе. Лариса Ивановна забрала его утром.
Через три месяца — мой юбилей. Тридцать пять. И я решила: хватит.
Я готовила два дня. Четырнадцать часов. Начала в пятницу вечером — тесто на расстойку. В субботу с шести утра — мясо, рыба, салаты, горячее, десерт.
Двенадцать блюд. Я записала: фаршированный перец, запечённая баранина, два салата — цезарь и тёплый с тунцом. Тартар из лосося, брускетты с рикоттой, крем-суп из тыквы в хлебных чашках. Картофель гратен. Пирог с грибами. И торт — «Наполеон», фирменный, тот, за которым в кафе очередь на два дня вперёд.
Двадцать семь тысяч рублей на продукты. Я считала каждый чек. Баранина — четыре тысячи восемьсот. Лосось — три двести. Рикотта — шестьсот за баночку, четыре штуки. Сливки, масло, мука, ягоды, зелень, специи.
Восемнадцать гостей. Мои подруги, коллеги из кафе, соседи, пара Максимовых друзей. И Лариса Ивановна с Нелли.
К пяти вечера стол выглядел как в ресторане. Я — повар, я умею сервировать. Тарелки на одинаковом расстоянии, приборы по линейке, салфетки — уголком. «Наполеон» стоял отдельно, на подставке, украшенный карамельными нитями. Четырнадцать часов моей работы — на белой скатерти.
Я надела фартук «Шеф». Не потому что собиралась готовить — потому что это был мой праздник, мой дом и мой стол.
Гости приходили с цветами, вином, подарками. Обнимали, целовали, говорили «с юбилеем». Коллега Марат — шеф-повар из кафе — принёс бутылку просекко и сказал: «Дина, стол — музей. Респект».
В шесть пришла Лариса Ивановна.
Пальто. Шарф. Сумка. Сумка оттопыривалась.
Я стояла в коридоре. Видела, как она снимает обувь. Как вешает пальто. Как берёт сумку обеими руками и несёт к столу.
– С днём рождения, Диночка, – сказала она. И прошла мимо меня — к столу.
Открыла сумку. Достала контейнеры. Один. Два. Три. Четыре. Поставила на стол — прямо на скатерть, рядом с тартаром, рядом с бараниной, рядом с моим «Наполеоном».
Открыла крышки. Оливье. Котлеты. Винегрет. Пирог с капустой.
– Вот, – сказала она гостям. – Домашнее. Берите, не стесняйтесь.
Восемнадцать человек смотрели на контейнеры. Потом на меня. Потом снова на контейнеры.
Марат — шеф-повар, двадцать лет в профессии — посмотрел на меня с выражением, которое я никогда не видела на его лице. Не жалость. Не злость. Непонимание. Он не понимал, как можно прийти на праздник к повару и поставить свои котлеты рядом с его бараниной.
Я стояла в фартуке «Шеф». Четырнадцать часов работы. Двенадцать блюд. Двадцать семь тысяч рублей. И четыре контейнера из коричневой сумки.
Одиннадцать лет.
Руки двигались сами. Я подошла к столу. Взяла первый контейнер — оливье. Второй — котлеты. Третий — винегрет. Четвёртый — пирог. Все четыре — в две руки, стопкой.
Прошла на кухню. Открыла мусорное ведро — педалью, как всегда. Перевернула контейнеры. Оливье упал первым — с мокрым звуком, майонез на стенках ведра. Котлеты — глухо, тяжело. Винегрет — россыпью, свёкла и горошек. Пирог — шлёпнулся плашмя, разломился пополам.
Педаль отпустилась. Крышка закрылась.
Я вернулась в комнату. Восемнадцать человек молчали. Лариса Ивановна стояла у стола — рот приоткрыт, руки на сумке.
– Одиннадцать лет, – сказала я. – Одиннадцать лет вы приходите в мой дом со своими контейнерами. На каждый праздник. На каждый день рождения. Тридцать с лишним раз. Ни разу вы не попробовали мою еду. Ни разу не сказали «вкусно». Я — повар. Я кормлю двести человек в день. Этими руками, – я показала ожог на запястье, – я делаю то, за что мне платят деньги. А вы приносите оливье в пластиковом контейнере и говорите гостям: «Берите моё». На моём юбилее. Хватит.
Тишина.
Лариса Ивановна медленно повернулась к Максиму. Он сидел у стены. Руки на коленях. Лицо — белое.
– Максим, – сказала она. Голос ровный, учительский. – Ты слышал?
Максим молчал.
– Она выбросила мою еду, – сказала Лариса Ивановна. – В мусор. При людях.
Нелли встала.
– Ларочка, поехали. Здесь нас не ценят.
Лариса Ивановна взяла сумку. Пустую — контейнеры остались в ведре. Прошла мимо стола, мимо двенадцати блюд, мимо «Наполеона» с карамельными нитями. Мимо меня — в фартуке «Шеф», с ожогом на запястье.
На пороге остановилась.
– Ну-ну, – сказала она. И вышла.
Дверь закрылась.
Восемнадцать человек молчали ещё три секунды. Потом Марат взял бокал.
– За шефа, – сказал он. И выпил.
Кто-то засмеялся — нервно, коротко. Потом ещё кто-то. Потом — все. Не надо мной — над ситуацией. Над тем, что одиннадцать лет можно терпеть контейнеры — и вот так вот взять и выбросить.
Я села за стол. Руки не дрожали. Ожог на запястье не болел. Фартук «Шеф» сидел ровно.
Мы ели баранину. Пили просекко. Марат три раза брал добавку тартара. Подруга Ира сказала: «Дина, «Наполеон» — лучший в моей жизни». Я улыбнулась.
Максим сидел рядом. Ел. Молча. После третьего бокала сказал тихо:
– Зря ты так, Дин.
– Может быть, – сказала я.
Это был мой юбилей. И впервые за одиннадцать лет на моём столе не было чужих контейнеров.
Прошло два месяца. Лариса Ивановна не приходит. Ни разу. На день рождения внука — Димке исполнилось семь — прислала подарок через Максима. Сама не пришла. Максим привёз робота-трансформера и открытку: «Любимому внуку от бабушки». Без подписи для меня.
Максим ездит к ней по средам. Возвращается хмурый. Молчит час, потом говорит: «Мама считает, что ты её опозорила». Я не спорю. Может, и опозорила. А может — просто перестала терпеть.
Нелли написала мне в WhatsApp — одно сообщение: «Ты жестокая». Я прочитала и не ответила.
Коллеги из кафе до сих пор вспоминают. Марат рассказал историю на кухне — повара хохотали. Шеф-повар Анатолий Семёнович — шестьдесят два года, сорок лет у плиты — подошёл ко мне после смены и сказал: «Дина, я бы тоже выбросил. И ещё бы тарелку об пол бахнул. Для эффекта».
Я засмеялась. Впервые за долгое время — от души.
А заколка-краб на сумке Ларисы Ивановны — коричневой, кожзам, с широкими ручками — наверное, всё ещё защёлкивается привычным движением. Только контейнеров внутри больше нет. Некуда нести.
Перегнула я с контейнерами? Или одиннадцать лет унижений — достаточно, чтобы отправить чужой оливье в ведро?
Обсуждают прямо сейчас: