Садись. Чай налью? Не важно. Просто... мне нужно с кем-то поговорить. А с тобой, помнится, мы всегда могли молча сидеть, и это не было неловко.
Знаешь, как иногда бывает — живешь, и вроде всё на своих местах. Не идеально, конечно. Усталость, работа, быт этот бесконечный. Но дом пахнет тем самым порошком, который она всегда покупает, утром скрипит кофемолка, вечером на диване отводится место под бок, теплое и привычное. И ты думаешь: ну вот, жизнь. Не яркая, не восторженная, но своя. Настоящая. А потом... потом случайный звук может всё это разломить пополам. Как ту чашку, что сейчас скользнула у меня в руках. Извини.
Это случилось в четверг. Обычный, серый, ноябрьский четверг. Я пришел домой раньше — проект сдали, шеф отпустил всех пораньше, редкая удача. В квартире было тихо, пусто. Оля задерживалась на очередном «планерке», как она это называла. Ее сумка валялась в прихожей, из нее торчал тот самый розовый шарф, подарок от ее начальника, Андрея, «за отличную работу». Шарф мне всегда не нравился. Слишком яркий, вычурный. Не ее стиль.
Я скинул куртку, включил чайник, потянулся к ноутбуку — проверить почту. И тут он запищал. Не мой — ее. Она забыла его. Старый макбук, который мы вместе покупали лет пять назад. Он лежал на тумбочке у дивана, мигал тусклым огоньком сна. Я даже не думал его брать. Честно. Просто хотел отнести в спальню, чтобы не валялся.
Но он запищал снова. И снова. Настойчиво. Сообщение. Потом еще одно. Экран вспыхнул — уведомление из мессенджера. Имя «Андрюша» горело яркой иконкой сверху. И первая строчка текста, видимая без разблокировки: «Сегодня было невероятно. До сих пор твои губы…»
Воздух в комнате стал густым, как сироп. Я не дышал. Просто стоял и смотрел на эти черные буквы на светящемся экране. Чайник выключился с глухим щелчком. Тишина после него была оглушительной. А потом ноутбук запищал снова. Еще одно сообщение: «Ты уже дома? Он там?»
Знаешь, что самое странное? Я не рванулся разблокировать, не стал трясти эту железную коробку. Я аккуратно поставил ее на место. Ровно на тот же сантиметр столешницы. Отодвинул в сторону чашку. И сел. Смотрю на этот экран, который потух, превратившись в черное зеркало. А в нем — мое отражение. Растрепанное, бледное, с глазами, в которых медленно гасли все огни. Вот как бывает. Живешь, строишь, веришь. А потом несколько слов на экране — и ты уже сидишь в руинах, даже не успев понять, когда рухнули стены.
Я сидел так, наверное, час. Пока не услышал ключ в замке. Звонкий, такой жизненный звук. Ее голос из прихожей:
— Дим? Ты дома? Ой, свет не включен...
Она вошла на кухню, веселая, слегка запыхавшаяся. На щеках румянец от холода, в волосах — снежинки, которые сразу растаяли. Она несла с собой запах зимнего воздуха, своего парфюма и... чего-то чужого. Кожа? Другой одеколон? Может, мне показалось.
— Раньше отпустили? — улыбнулась она, целуя меня в щеку. Ее губы были холодными. — Я так замерзла! Этот Андрей, вот придира, задержал всех под предлогом анализа квартала... Ой, а ты чего такой тихий?
Она скидывала пальто, болтала, звенела браслетами. Такая живая, такая моя. И такая чужая в этот момент. Я смотрел на ее сумку, на тот розовый шарф. На ее губы, которые только что целовали меня. И которые... «невероятны» для кого-то другого.
— Ты забыла ноутбук, — сказал я. Голос прозвучал глухо, из-под земли.
— А, точно! — она махнула рукой. — Бежала, торопилась. Спасибо, что поставил на зарядку?
— Он не на зарядке. Он пищал.
На секунду в ее движении возникла едва уловимая заминка. Микроскопическая трещина. Она сняла один сапог, поставила его аккуратно, слишком аккуратно.
— Кто, ноут? Наверное, спам какой.
— Тебе писал Андрей, — сказал я уже прямо, глядя ей в глаза.
Туда пришел страх. Быстрый, как молния, и тут же спрятанный под слоем раздражения.
— Дима, что ты такое говоришь? Что ты вообще имеешь в виду?
— Я имею в виду, что на твоем экране было видно сообщение. От «Андрюши». Про невероятное. И про твои губы.
Тишина упала между нами, тяжелая, как свинец. Она не дышала. Я не дыхал. Звучал только тихий гул холодильника. Она медленно выпрямилась, лицо стало маской, белой и гладкой.
— Ты читал мои сообщения? — ее голос был ледяным.
Это был ее ход. Перевод стрелки. Не «что там было», а «ты посмел». Классика.
— Чтобы читать, нужно было бы разблокировать. Я не стал. Хватило и того, что было на экране. Или объяснишь, что это была шутка? Служебный мем?
Она отвернулась, стала разливать остывший чай по кружкам. Руки дрожали чуть-чуть, фарфор звякнул о столешницу.
— Ты всё неправильно понял. Это... это был разговор не ко мне. Он перепутал чаты.
— «Ты уже дома? Он там?» — это тоже не тебе? — спросил я, цитируя второе сообщение. — Он кому-то еще пишет про твои губы и интересуется, дома ли твой муж?
Она поставила чайник так, что он грохнулся. Обернулась. В ее глазах уже не было страха. Был вызов. И усталость.
— Хорошо. Давай не будем.
— Не будем что?
— Играть в эти игры. Ты уже всё для себя решил. Я вижу.
— Я ничего не решил, Оль. Я просто задаю вопросы. На которые, кажется, уже знаю ответы.
Она закусила губу. Те самые губы. Потом кивнула, резко, как будто рубила что-то.
— Да. Было. Интрижка. Ты доволен? Ты вытащил это на свет, копался, как шакал! Доволен теперь?
Слово «интрижка» прозвучало так буднично, так мелко. Не «измена», не «предательство». Интрижка. Как в дешевом сериале. От этого стало еще больнее.
— Как давно? — спросил я, и голос снова предательски сжался до шепота.
— Не важно.
— Для меня важно! — я ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. Одна упала на пол, разбилась. Мы оба смотрели на осколки. Наш первый сервиз. Подарок на новоселье.
— Полгода, — выдавила она, глядя в окно, в черную ночь. — Примерно.
Полгода. Сто восемьдесят дней. Каждый из которых я жил в своей реальности, а она — в своей, параллельной. Целовал ее, а она, возможно, еще чувствовала на губах привкус другого поцелуя. Делился планами на отпуск, а она в это время планировала, как укроет следы.
— Почему? — это был уже не вопрос, а стон. Детский, беспомощный.
Она пожала плечами. Бессильный жест.
— Не знаю. Зацепило. Лесть. Внимание. Ты... ты перестал меня видеть, Дим. Ты был где-то там, в своих проектах, в своей усталости. А он... он смотрел. Замечал новую помаду. Говорил комплименты. Это банально, да. Очень. Но это так.
И вот оно. Знаешь, в таких историях из жизни всегда ищут какую-то сложную, запутанную причину. А она почти всегда проста и пошла до слез. Недостаток внимания. Рутина. Лесть начальника. Стандартный набор. От этого осознания хотелось смеяться горьким, безнадежным смехом.
— И что теперь? — спросил я.
— Не знаю, — повторила она. — Не знаю.
Я встал, прошел мимо нее, не касаясь. Зашел в комнату, стал механически собирать вещи в спортивную сумку. Зубная щетка, футболка, зарядка. Туалетные принадлежности. Она стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку.
— Ты уходишь?
— Да.
— Куда?
— В отель. Или к Максу. Пока не знаю.
— Дим... — в ее голосе прорвалось что-то. Раскаяние? Паника? — Давай поговорим.
— Мы только что говорили. И ты сама сказала — не будем играть в игры. Игра, кажется, закончилась.
Я застегнул сумку, прошел к выходу. Уже в прихожей обернулся. Она стояла посреди кухни, освещенная желтым светом люстры, маленькая и потерянная, среди осколков нашей чашки. И в этот момент она снова стала моей Олей. Той, которую я когда-то обнял на морозе и пообещал никогда не отпускать. А потом я посмотрел на ее сумку, на этот дурацкий розовый шарф. И образ снова распался.
— Ключи оставлю под ковриком, — сказал я и вышел, закрыв дверь негромко, но очень твердо.
На улице падал снег. Тот самый, что таял у нее в волосах час назад. Я сел в машину, но не завел ее. Просто сидел, глядя на светящиеся окна нашего подъезда. Наше окно — на третьем этаже. В спальне зажегся свет. Потом погас. Потом зажегся в гостиной.
Вот и вся история, казалось бы. Жена изменила. Муж ушел. Банальный сюжет для миллиона семейных драм. Но ведь это только начало, правда? Потому что потом приходит утро. И нужно просыпаться в чужой комнате. И понимать, что привычный мир с его запахами и звуками остался там, за спиной. А впереди — только пустота и миллион вопросов, на которые нет ответов.
И самый главный из них: что делать с этой грудой обломков? Сметать в мусорное ведро, как ту разбитую чашку? Или попытаться склеить, чтобы шрам остался навсегда, но чашка все-таки будет стоять на полке? Честно говоря, я не знаю. Я сижу здесь, в этом дешевом отеле, и слушаю, как шумит вентиляция. И думаю о том, что в наших отношениях, кажется, треснуло что-то фундаментальное. Что-то такое, что не починить за одну ночь разговоров.
И еще я думаю о нем. Об этом «Андрюше». Ее начальнике. Человеке, с лицом которого я, наверное, десяток раз встречался на корпоративах, жал ему руку, пил за успех компании. И все это время... все это время он был тенью в моем доме. Призраком в моей постели. И самое странное — я его почти не ненавижу. Он просто функция, обстоятельство. Плохой человек в плохой пьесе. Главная драма — между мной и той, что сейчас плачет в нашей пустой квартире. Или не плачет. Может, звонит ему. Говорит: «Он всё узнал. Что делать?»
А я... Я должен что-то решить. Завтра. Послезавтра. Но сейчас я могу только сидеть и смотреть, как за окном гаснет свет в окнах других людей, в других жизненных историях, которые, наверное, тоже не так просты, как кажутся с улицы.
Вот. Рассказал. Как будто стало чуть легче. И чуть тяжелее одновременно. Спасибо, что выслушал. Не говори ничего. Просто... давай еще чаю.
Чай уже давно остыл. Я просто держу кружку в руках, чтобы согреть пальцы. Они все время холодные теперь. Как будто часть тепла навсегда осталась там, в той ноябрьской кухне, среди осколков.
Я тогда уехал к Максу, другу с института. Он открыл дверь в спортивных штанах, с наушником на одно ухо. Увидел мое лицо, сумку в руке — и без слов отступил, впуская внутрь. Вот что значит дружба, проверенная годами. Никаких «что случилось?». Просто молча налил виски в два стакана, поставил передо мной один, сел напротив и ждал.
Я выпил залпом. Ожог в горле был единственным, что ощущалось реально.
— Оля, — сказал я одно только имя.
Он кивнул. Понял.
— Надолго?
— Не знаю. Наверное, навсегда.
Мы сидели в тишине. В его квартире пахло старой пиццей и сигаретным дымом, хотя он бросил куять года три назад. Запах холостяцкого берлоги, в которую я теперь, видимо, и сам был прописан.
Первые дни прошли в ступоре. Я взял отгулы на работе. Сказал, что грипп. Лежал на Максином раскладном диване, смотрел в потолок и прокручивал один и тот же момент: светящийся экран, черные буквы. «...твои губы». Иногда казалось, что я все выдумал. Что вот-вот проснусь дома, и она потянется ко мне во сне. Но потом я открывал глаза и видел трещину на потолке в форме молнии. И вспоминал.
Она звонила. Каждый день. Сначала молчала в трубку, потом говорила «привет», потом спрашивала, как я. Я отвечал односложно. «Нормально». «Живой». «Не знаю». Чувствовал себя куском льда, который медленно, но верно тает, превращаясь в холодную, бесформенную лужу.
А потом пришло письмо. Не сообщение, а именно email, длинное, выверенное. Как докладная записка. Она писала, что хочет поговорить. Серьезно. Что понимает, что разрушила всё. Что уволилась с работы. Разорвала все контакты с «ним». Что готова на все, лишь бы... Лишь бы я дал шанс. Да, это была та самая семейная история, в которой виновная сторона пытается отстроить заново разрушенный мост. Но мост-то сгорел. И я не знал, хочу ли я его строить. И есть ли у меня силы.
Мы встретились в нейтральном месте, в кафе у парка. Она пришла первой. Сидела у окна, теребила бумажную салфетку, разрывая ее на мелкие, идеальные квадратики. Без макияжа, в простом свитере. Выглядела на десять лет старше. И по-детски беззащитно.
Я сел напротив. Заказал кофе, которого не стал пить.
— Спасибо, что пришел, — тихо сказала она.
Я кивнул.
— Я... я даже не знаю, с чего начать. Прости. Эти слова ничего не значат, я понимаю. Но других у меня нет.
— Зачем ты это сделала, Оля? По-настоящему. Не про внимание. Не про лесть. — Я смотрел на нее, пытаясь разглядеть в знакомых чертах чужого человека, который мог так поступить. — Ты же меня любила. Ненавидела? Надоело?
Она закрыла глаза, потом снова открыла. В них стояли слезы, но они не текли.
— Я испугалась.
— Чего?
— Что мы застыли. Что нам тридцать пять, и всё, точка. Дальше только старение, тишина и пенсия. Ты перестал улыбаться мне так, как раньше. Мы разговаривали о счетах, о ремонте у родителей, о том, что купить в магазине. А я... я хотела чувствовать, что жива. Что могу нравиться. Что во мне еще есть огонь, а не только тлеющие угли быта. Он... он просто оказался рядом. И он зажег спичку. Глупо. Подло. Но я в тот момент не думала о тебе. Я думала о себе. О том, что снова дышу полной грудью.
Она говорила искренне. Это было слышно. И от этой искренности становилось еще горше. Потому что это была правда. Не оправдание, а диагноз. Нашему браку. Нам.
— А когда думать обо мне было положено? — спросил я, и голос дрогнул. — Когда ты целовала его? Когда лгала мне про планёрки? Когда приходила домой ко мне и... ко мне, пахнущая им?
Она сжала губы в белую ниточку.
— Никогда. Я не думала. Я просто отключила эту часть мозга. Жила в двух реальностях. А когда ты узнал... Первой мыслью было не «как он больно», а «как же теперь скрыть». Это самое мерзкое. И я это осознаю. Я себя ненавижу за это, Дим. Ты не представляешь, насколько.
В её голосе прозвучала такая тоска, такое отвращение к самой себе, что мое сердце, окаменевшее за эти дни, дрогнуло. Предательски.
— И что ты хочешь сейчас?
— Хочу, чтобы ты посмотрел на меня. Не на ту, что изменила. А на ту, что сидит перед тобой сейчас. Убитая, пустая, но... очистившаяся. Я готова на всё. На терапию. На переезд. На любые твои условия. Я знаю, что доверие не вернешь за день. Что, возможно, никогда не вернешь. Но я хочу попытаться. Ради того, что у нас было. Ради того... ради того хорошего, что еще может быть.
Я молчал. Смотрел в ее кофе. На пенке образовался узор, похожий на карту неизвестной страны.
— А я? — вдруг спросил я. — Ты думала, что я чувствую сейчас? Что мне делать с этим... этим куском грязи, который теперь всегда будет между нами? Каждую ночь. В каждой твоей задержке. В каждом комплименте от незнакомого мужчины. Я буду видеть его. Всегда.
Она вздрогнула, как от пощечины.
— Знаю, — прошептала она. — И я не могу этого изменить. Я могу только быть рядом. И ждать. Если ты захочешь дать мне этот шанс — я буду ждать, пока твоя рана не затянется. Если не захочешь... я буду ждать, пока ты не скажешь «уходи». Но я не уйду сама. Потому что это мой крест. И моя вина. И теперь моя работа — её нести.
Это было слишком. Слишком честно. Слишком больно. Я встал.
— Мне нужно время. Не звони. Не пиши. Я... я сам позвоню. Когда пойму что-нибудь.
— Хорошо, — она не стала удерживать. Просто смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах была такая бездонная скорбь, что я отвернулся. — Дим?..
— Что?
— Я люблю тебя. Никогда не переставала. Даже в самые подлые моменты. И это делает всё еще ужаснее.
Я вышел на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Я пошел, куда глаза глядят, без цели. Просто чтобы двигаться. Чтобы не стоять на месте. В голове крутились её слова. «Испугалась». «Застыли». «Огонь». И мои собственные: «кусок грязи». «Всегда буду видеть его».
Я зашел в парк. Сел на холодную лавочку. Напротив катались дети, смеялись, их крики были пронзительными и чистыми. А у меня внутри была грязь. И тишина. Мертвая тишина опустошенного дома.
Вот он, тот самый кризис выбора, о котором пишут в дурацких статьях про измену. Не между «простить» и «уйти». Это слишком просто. Выбор между двумя видами боли. Болью от попытки склеить разбитое, смириться с тем, что на склеенном всегда будет шрам. И болью от разрыва, от ампутации половины жизни, от одиноких вечеров и необходимости начинать всё с чистого листа в тридцать пять. И на том чистом листе — ничего, кроме воспоминаний и сожаления.
Я сидел так, пока не замерз до костей. Потом встал и пошел к Максу. Он встретил меня вопросом в глазах.
— Ну?
— Не знаю, Макс. Честно — не знаю.
Он хмыкнул.
— А я вот знаю. Я бы не простил. Никогда. Это как... — он искал слова, — как найти червяка в яблоке. Даже если его выковырять, есть это яблоко уже не будешь. Брезгливо.
Он был прав. Но он смотрел со стороны. А я был внутри этого яблока. Я был и тем, кто его выращивал, и тем, кто его ел, и тем самым червяком, в какой-то момент. Запутался окончательно.
Прошла неделя. Две. Я вернулся на работу. Погрузился в дела с головой, лишь бы не думать. Коллеги смотрели с любопытством — слухи, наверное, дошли. Или просто я сам стал другим: замкнутым, резким. Вечером в пятницу ко мне подошел мой начальник, Вадим.
— Дима, у меня для тебя нестандартное предложение. Открывается филиал в Екатеринбурге. На полгода. Нужен человек на запуск. Сложно, нервно, но... это прыжок в карьере. И, думаю, смена обстановки тебе не помешает. Судя по твоему виду.
Он смотрел на меня понимающе. Я не спрашивал, что он знает. Просто кивнул.
— Дай подумать до понедельника.
— Хорошо.
Уехать. За три тысячи километров. В незнакомый город. Где нет ни ее духов в шкафу, ни нашего дивана, ни осколков на кухне. Где можно попытаться стать другим человеком. Или просто забыться в работе. Это был выход. Бегство. Или спасение? Я не мог отличить одно от другого.
В субботу утром я не выдержал. Сел в машину и поехал. Не домой. Просто ехал по знакомым улицам, мимо нашего кинотеатра, мимо кафе, где мы праздновали ее повышение, мимо парка, где гуляли с собакой, которую потом пришлось отдать, потому что у нее началась аллергия. Каждая улица была зацепкой за наше общее прошлое. И каждая тянула за собой боль.
И в итоге я оказался у нашего дома. Просто смотрел на окно. Горел свет в гостиной. Тень двигалась за шторами. Она была дома. Одна.
Я достал телефон. Набрал ее номер. Сердце колотилось где-то в горле.
Она ответила на первом гудке.
— Алло? — голос был настороженным, полным надежды.
— Это я.
— Я знаю.
Пауза.
— Мне предложили командировку. В Екатеринбург. На полгода.
На другом конце провода стало тихо. Я слышал только её прерывистое дыхание.
— Ты... ты едешь? — спросила она чуть слышно.
— Не знаю. Думаю. Сказать должен до понедельника.
— Я понимаю, — сказала она. И в этих двух словах было столько покорности судьбе, столько готовности принять любой мой выбор, что меня вдруг охватила ярость. Бессильная, детская ярость.
— Ты что, даже не будешь отговаривать? Не скажешь «останься, давай попробуем»?!
— Я сказала это. В кафе. Теперь твой выбор, Дим. Я потеряла право что-либо требовать. Я могу только ждать. Если ты уедешь... я буду ждать здесь. Полгода. Год. Сколько понадобится.
— А если я не вернусь?
Тишина. Длинная-длинная.
— Тогда... значит, так было нужно. Тебе. Значит, то, что я разрушила, восстановить нельзя.
Я закрыл глаза. Перед ними плыли светящиеся окна нашего дома. Нашего. Бывшего нашего.
— Я позвоню в понедельник, — сказал я и положил трубку.
Теперь воскресенье. Завтра понедельник. И решение. А я сижу тут, с тобой, друг, и понимаю, что все карты на столе. Все слова сказаны. Остался только шаг. Вперед или назад. Или в сторону. В ту самую командировку, которая похожа на побег.
Но знаешь, что самое страшное? Я боюсь не того, что ошибся выбором. Я боюсь тишины. Той тишины, что наступит после любого решения. Если я останусь — это будет тишина долгой, мучительной работы над руинами. Если уеду — тишина пустого номера в чужом городе. А если уйду навсегда... это будет тишина навсегда. Без её смеха по утрам. Без её спора о том, какой фильм посмотреть. Без её тепла под одеялом.
И вот я сижу и думаю: а было ли то тепло настоящим? Или это тоже была игра, история о любви, которая давно закончилась, а мы просто не заметили финальных титров?
Прошло полтора года.
Я не поехал в Екатеринбург. И не вернулся в ту квартиру, с окнами в парк. Вадим, мой начальник, когда я отказался от командировки, только тяжело вздохнул и сказал: «Делай, как знаешь. Место пока подержим». Он, кажется, был одним из немногих, кто понимал, что иногда карьера — это не главное. Хотя что было главным, я и сам тогда не знал.
Я снял маленькую однушку на другом конце города. Безликую, белую коробку. Купил самую необходимую мебель. Диван, стол, стул. Холодильник гудел по-другому, не так, как наш. И тишина здесь была иной — абсолютной, без фона ее шагов в соседней комнате, без скрипа дверцы шкафа, который я так и не починил.
Мы с Олей не развелись сразу. Мы… замерли. В странном подвешенном состоянии. Она звонила раз в неделю, в воскресенье вечером. Короткие, аккуратные разговоры. «Как дела?» — «Нормально. У тебя?» — «Тоже». Мы обсуждали технические вещи: раздел счетов, что делать с дачей родителей, кому забрать книги. Как будто разбирали по винтикам механизм нашей общей жизни, который больше не работал. Никаких сцен. Никаких упреков. Никаких попыток «поговорить по душам». Видимо, души были слишком изранены, чтобы выносить их на свет.
Она прислала мне коробку с моими вещами. Старые футболки, инструменты, фотоальбомы. Я открыл один альбом — наши студенческие годы. Мы смеемся, обнявшись, на фоне какого-то моря. Я был другим. Она — другой. Я закрыл альбом и убрал его на верхнюю полку шкафа. Под самую крышку. С глаз долой.
А потом, весной, она написала смс: «Можно зайти? Нужно отдать твой старый паспорт и… кое-что еще».
Она пришла в дождь. Стояла под моим подъездом, в плаще с капюшоном, с небольшой картонной коробкой в руках. Мы поднялись в мою безликую берлогу. Она огляделась быстро, профессиональным взглядом хозяйки, но ничего не сказала.
— Вот паспорт, — она положила синюю книжечку на стол. — И… это.
Она сняла крышку с коробки. Там лежал тот самый розовый шарф. Чистый, выглаженный, сложенный аккуратно.
— Я не могу его выбросить сама, — сказала она ровным голосом. — Это должен сделать ты. Если захочешь. Или сжечь. Или отдать. Я просто… не могу больше на него смотреть.
Я посмотрел на шарф. На этот кусок ткани, который стал символом всего краха. Он лежал там, безжизненный, совсем не такой яркий, каким казался тогда, в прихожей.
— Ладно, — сказал я.
— Ладно.
Она постояла еще мгновение, словно ожидая чего-то. Какого-то слова, жеста. Но я молчал. Не из злости. Просто не было слов. Все они остались там, в прошлом.
— Я подала на развод, — наконец произнесла она, глядя куда-то мимо меня, в стену. — Заявление лежит у юриста. Твою подпись нужно будет поставить. Когда… когда будешь готов.
Я кивнул.
— Хорошо. Пришли документы, я подпишу.
— Спасибо.
Она повернулась к выходу. Рука уже лежала на ручке двери.
— Оль.
Она обернулась так резко, как будто ждала этого оклика целую вечность.
— Прости, — сказал я. Не за себя. А за всё. За ту боль, что была в ее глазах. За наш провал. За то, что мы не смогли.
Она качнула головой, отрицая.
— Нет. Это я… Я должна была…
Она не договорила. Сжала губы, открыла дверь и вышла. Я не стал ее провожать. Подошел к окну. Через минуту увидел, как она выходит из подъезда. Не оглядывается. Быстро идет по мокрому асфальту, и дождь стирает ее силуэт, пока он не растворяется в серой пелене.
Я вернулся к столу. Взял в руки шарф. Он был мягким, почти невесомым. Я вышел на балкон, холодный и пустой. Дождь хлестал по перилам. Я развернул шарф, посмотрел на него еще раз. А потом отпустил.
Ветер подхватил его сразу. Ярко-розовое пятно метнулось вниз, закрутилось в мокрой воронке между домами, прилипло к мокрому кусту у помойки. И осталось там лежать. Беспомощный, грязный клочок. Уже не символ. Просто мусор.
Развод оформили заочно. Через почту. Я подписал бумаги у нотариуса, отправил конверт. Больше никаких контактов не было. Однажды Макс, осторожно, сообщил, что она, кажется, переехала в другой город. Не сказал куда. И я не спросил.
Я остался в своей белой коробке. Работал. Иногда встречался с друзьями. Научился готовить простые блюда. Купил наушники с шумоподавлением, чтобы заглушить тишину. Жизнь вошла в новое, медленное, осторожное русло. Без катаклизмов. Без восторгов. Без той боли, что разрывала грудь по ночам. Она стала тихой, привычной, как ноющий шрам на погоду.
А потом, вчера, я зашел в тот самый парк. Уже была осень, но солнечная, золотая. Я сел на ту же лавочку, где сидел тогда, после нашего разговора в кафе. Дети опять кричали на площадке. Та же листва шуршала под ногами. Но что-то было иначе.
Ко мне подошла собака. Бездомная, дворняжка, с умными карими глазами. Потрогала носом мой ботинок, села рядом, уставившись в лицо. Я погладил ее по голове. Она вздохнула и привалилась боком к моей ноге, как будто искала опоры. Мы сидели так минут десять, молча. Потом она встала, тряхнула шерстью и неторопливо побрела по аллее, не оглядываясь.
И в тот момент я понял. Понял, что больше не жду. Не жду, что она позвонит. Не жду, что боль вернется с прежней силой. Не жду, что впереди будет что-то такое же, как раньше. Это ожидание — оно само по себе было клеткой. А я, кажется, вышел из нее. Не с триумфом. А тихо, как выходят из комнаты, где закончился разговор.
Я не простил. И не забыл. Просто это перестало быть центром моей вселенной. Стало фактом биографии. Грустной, тяжелой главой в истории из жизни. Главой, которую нельзя вырвать, но можно просто перелистнуть.
Я встал с лавочки и пошел домой. В свою белую, тихую квартиру. Закипел чайник. Я сел у окна, смотрел, как зажигаются огни в окнах напротив. В каждом — своя семейная история, свои радости, свои драмы, свои невысказанные слова.
Мой телефон лежал на столе. Молчал. И это молчание больше не давило. Оно просто было. Как шум улицы за окном. Как тиканье часов на стене.
Я допил чай, поставил кружку в раковину. Завтра снова на работу. А после, может быть, схожу в тот приют, что на выезде из города. Спроню, что нужно, чтобы забрать собаку. Ту, что с умными глазами. Или любую другую. Просто чтобы в тишине комнаты слышалось не только мое дыхание.
Вот и всё, наверное. Никакой громкой развязки. Никаких объятий на развалинах. Никакого сладкого примирения. Просто — жизнь. Которая продолжается. Пусть и по другим рельсам. Пусть и с другим пейзажем за окном.
И знаешь, друг? Мне, кажется, этого достаточно. Пока что достаточно. Просто тишина после долгой бури. И усталость, в которой нет больше горечи, а только легкая, выстраданная пустота, готовая когда-нибудь наполниться чем-то новым.
Не знаю чем. Но это уже не страшно.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!