Дверь захлопнулась. Не громко, не со сломом. Абсолютно четко, с финальным щелчком замка. Я стоял посередине гостиной и слушал, как её шаги по бетонной лестнице становятся тише, пока не растворились в тишине подъезда. В квартире наступила такая тишина, что загудел холодильник. Я его никогда раньше не слышал.
— Нам нужно пожить отдельно, — сказала она за пять минут до этого.
Она произнесла это, вытирая одну и ту же тарелку. Она была уже сухая и теплая от трения. Я сидел за кухонным столом и смотрел, как сквозь окно падает вечерний свет — тот самый, золотой, который мы когда-то называли «романтическим». Он падал на её руки, на ободок тарелки, но не добирался до её лица. Лицо было в тени.
Я уже знал, у кого она ночует.
Знаешь, самое странное было не в словах. И даже не в этом знании, которое сидело во мне холодным, тяжелым комком уже несколько недель. Самое странное — это запах. В тот момент на кухне пахло тмином. Она готовила на ужин что-то с тмином, и этот пряный, слегка горьковатый запах заполнял всё пространство, смешиваясь со словами о развале нашей жизни. Как будто наша семья из семи лет — это просто рецепт, куда можно щедро добавить тмина, а можно и забыть.
Я ничего не ответил. Не спросил «почему», не кричал, не стал хватать её за руку. Я просто посмотрел на её шею. На ту самую точку под мочкой уха, куда она никогда не наносила духов, потому что кожа там чувствительная. И куда две недели назад я нечаянно, обнимая её сзади, увидел едва заметный, розовый след. Как от небрежной страсти, от чужой щетины. Тогда я отвел глаза. Сделал вид, что не заметил. А она потянулась за свитером с высоким горлом, хотя отопление уже работало на полную.
— Ты… понимаешь, о чем я? — спросила она, наконец опустив тарелку. Её голос был ровным. Профессиональным. Таким, каким она говорит с клиентами на работе.
— Понимаю, — выдавил я. Мой собственный голос прозвучал хрипло и чужо.
Она кивнула, словно мы только что согласовали график встреч.Потом вытерла руки о полотенце, висевшее на ручке духовки, обошла стол, не приближаясь ко мне, а на расстоянии вытянутой руки, как будто я был чем-то горячим или заразным, и вышла в спальню. Я слышал, как звякнула вешалка в шкафу, как заскрипела молния дорожной сумки. Она не стала брать чемодан. Чемодан — это надолго. Сумка — это «пожить отдельно». Временный вариант.
Я не пошел за ней. Я остался сидеть и смотрел на свои руки, лежащие на столе. На левую, где всё ещё блестело обручальное кольцо. И на правую, которая медленно сжалась в кулак так, что побелели костяшки.
Она вернулась через десять минут. Сумка была не очень полной. Она взяла ровно столько, чтобы продержаться несколько дней. Или чтобы не вызывать у меня лишних вопросов.
— Ключи оставлю, — сказала она, глядя куда-то в пространство над моей головой. — На всякий случай.
«На всякий случай». Эта фраза резанула меня сильнее всего. Как будто всё, что было между нами, теперь укладывалось в категорию «всяких случаев». Несчастных. Аварийных.
— Хорошо, — пробормотал я.
Она постояла ещё секунду, словно ожидая, что я всё-таки сорвусь, зарыдаю, упаду на колени или начну крушить кухню. Но я был парализован этой тихой, вежливой жестокостью. Я был зрителем в своём собственном крахе.
— Я позвоню, — сказала она уже из прихожей.
Дверь закрылась. Щелчок.
И вот я здесь. Один. Гул холодильника. Запах тмина, который теперь стал мне противен. И знание. Тяжелое, как свинец, знание.
Его зовут Артём. Вернее, я так предполагаю. Я ни разу не видел его лицо. Только однажды мельком, со спины, когда забирал её после корпоратива. Высокий, в дорогом пальто, помогал ей накидывать шаль. Его рука касался её плеча дольше, чем это было необходимо. А она смеялась, запрокинув голову. Смеялась так, как со мной уже давно не смеялась.
Потом были «задержки на работе», «встречи с подругами», на которые почему-то не надо было заезжать. Новый парфюм, который ей «подарили в отделе». И этот взгляд сквозь меня, когда мы говорили. Она была здесь, но её мысли были где-то там, с ним. Я стал следователем в своём доме, выискивая улики: чужой волос на воротнике пальто, незнакомый номер в чеке из ресторана (два бокала вина, она сказала, что была одна), смс, которая быстро исчезла с экрана, когда я вошёл в комнату.
Но самым главным доказательством было не это. Это было молчание. Тот самый огромный пласт тишины, который вырос между нами в нашей же квартире. Мы могли целый вечер сидеть в одной комнате, каждый в своём телефоне, и единственными звуками были щелчки по экрану и её тихий смешок над какой-то перепиской. Моим шуткам она больше не смеялась. Моим прикосновениям — не отвечала, а лишь терпела, как неизбежную повинность.
Я пытался. Честно, пытался. Предлагал сходить в кино, съездить на выходные, даже записался к паре, которую она настойчиво советовала — к психологу. На первую встречу она не пошла. «Устала», — сказала.
А потом, неделю назад, я увидел их. Случайно. Ехал в такси по набережной, а они шли, держась за руки. Нет, не просто держась. Его рука была у неё на талии, властно, уверенно. А она прижималась к нему всем телом, и на её лице было выражение такого безмятежного, легкого счастья, что у меня похолодело внутри. Это было лицо моей жены, но озаренное светом от другого мужчины.
Таксист что-то спросил, а я не смог вымолвить ни слова, только кивнул. Мы проехали мимо. И в этот момент она, как будто почувствовав взгляд, обернулась. Наши глаза встретились через стекло. Всего на долю секунды. Я увидел в её взгляде не ужас, не раскаяние. А досаду. Чистую, неподдельную досаду, что её поймали. Потом она резко отвернулась и что-то оживленно сказала ему, и они засмеялись, ускорив шаг.
Я приехал домой и вырвало. Прямо в раковину, от бессилия и стыда. Стыда за то, что подглядывал. За то, что не смог выйти из машины и всё выяснить. За то, что теперь мне придется жить с этим знанием.
Но я не заговорил. Я ждал. Как идиот, я ждал, что она придёт и всё объяснит. Что это была ошибка, минутная слабость, что она запуталась. Я дал ей неделю. Неделю молчания, которое теперь разорвалось этими словами: «Нам нужно пожить отдельно».
И я сидел и молчал. Потому что говорить уже не было смысла. Потому что мой вопрос «Это из-за него?» повис бы в воздухе и превратил бы меня в жалкого, униженного просителя. А я не хотел давать ей этой власти. Не хотел, чтобы она видела, как во мне всё рушится.
Но сейчас, слушая этот гул, я понял кое-что ещё. Помимо боли, злости и опустошения, во мне была… тихая, чудовищная ясность. Она ушла к нему. Сейчас она едет в его квартиру, где нет наших общих фотографий, нашего прошлого, наших невыполненных обещаний. Она едет в чистый, новый мир, где я — это ошибка, которую нужно аккуратно исправить.
А я остаюсь здесь. С гудящим холодильником, запахом тмина и гробовой тишиной, которую теперь надо как-то пережить. До завтра. До следующего дня. До того момента, когда она «позвонит».
И первый шаг, который я сделал, когда наконец смог пошевелиться, был вовсе не к телефону, не к бутылке, не к её шкафу, чтобы выбросить всё её. Нет. Я встал, подошел к плите, взял кастрюлю с тем самым блюдом, и вывалил всё в мусорное ведро. Потом открыл все окна настежь. Пусть выветрится. Пусть вымерзнет. Пусть этот проклятый тмин навсегда уйдет из моего дома.
Потом я сел на пол в прихожей, спиной к двери, через которую она ушла. И только тогда, в полной темноте, когда холодный ночной воздух начал заполнять комнаты, я позволил себе тихо, беззвучно, разреветься
Солнце било мне прямо в лицо. Я лежал на полу в прихожей, уткнувшись лбом в прохладный паркет. Не помню, когда уснул. Видимо, слезы и пустота — тоже своего рода снотворное. Тело ныло, шея была скована, но в голове стояла чистая, ледяная тишина. Та самая, что бывает после катастрофы, когда уже всё рухнуло и смотреть больше не на что.
Гул холодильника прекратился. Значит, ночь закончилась. Я поднялся, костяшки заскрипели. Прошел на кухню. Открытое окно, пустая столешница, выключенная плита. И тишина. Гнетущая, густая. Я щелкнул выключателем чайника — звук был таким резким и неестественным, что я вздрогнул.
Она не позвонила.
Вот это было по-настоящему жестоко. Не её уход, а это молчание. Обещала же — «позвоню». Значит, даже для формальной, отписочной вежливости я уже не существую. Я посмотрел на телефон. Ни пропущенных, ни сообщений. Только время: 8:47 утра субботы. Раньше в эту пору мы валялись в кровати, сплетничали о соседях или строили планы на день. Теперь её половина кровати была застелена идеально, подушка — пухлая, нетронутая. Как в гостиничном номере.
Я налил воды в чашку, но пить не стал. Просто держал её в руках, чувствуя жар. Мне нужно было движение. Какое-нибудь простое, механическое действие, чтобы не сойти с ума. Я начал мыть посуду. Ту самую, вчерашнюю. Вымыл тарелку, которую она так тщательно вытирала. Поставил на сушку. Потом вымыл кружки, ложки, кастрюлю. Все до блеска. Кухня сверкала пустотой.
И тут меня осенило. Я резко обернулся. На холодильнике, на магните в виде Эйфелевой башни, который мы привезли из медового месяца, не было привычной желтой записочки. Она всегда оставляла мне записки: «Купи хлеб», «Не забудь вынести мусор», «Я ужин в холодильнике». Маленькие метки нашего общего быта. Я подошел ближе. Магнит был. А бумажки под ним — нет. Она либо убрала их все вчера перед уходом, либо… я стал рыться в мусорном ведре. Среди картофельных очистков и вчерашнего тминного позора нашел смятый желтый листок. Развернул. Её почерк: «Стиральный порошок». Это было всё. Последняя весточка от нашей совместной жизни — напоминание о бытовухе.
Я медленно разорвал записку на мелкие кусочки и смыл в унитаз.
Потом сделал то, чего не делал никогда. Прошелся по квартире как следователь, который ищет не улики преступления, а следы самой жизни. Её жизни. А она уже почти исчезла. В ванной не было её шампуня с аргановым маслом. С полки в прихожей пропала её любимая шляпа. Из ящика в спальне исчезли… да, именно так, не «она взяла», а «исчезли» — несколько комплектов нижнего белья, самые дорогие, кружевные. Те, что я дарил ей на дни рождения. Она готовилась. Аккуратно, методично, пока я спал или был на работе, она выносила из нашего дома кусочки себя, готовя почву для финальной фразы.
От этой мысли стало нестерпимо душно. Я снова распахнул все окна. Стоял, глотая холодный воздух, и смотрел на пустынную детскую площадку во дворе. Мы хотели детей. Говорили об этом в первые годы. Потом разговоры как-то сами собой сошли на нет. «Ещё успеем», «Сначала квартиру до конца выплатим», «Ну ты же понимаешь, с моим новым проектом…». А теперь и детей не будет. Никогда. От этого открытия у меня свело живот, и я схватился за подоконник.
Зазвонил телефон. Сердце ёкнуло и тут же упало в пятки. Я метнулся в гостиную. Не она. Максим, мой друг со времён института.
— Алло? — мой голос прозвучал сипло.
— Дружище! Ты как, живой? — раздался его бодрый бас. — Ты вчера на мои сообщения не ответил, я думал, вы с Лерой наконец-то рванули в тот самый спа-отель, про который она говорила!
Он не знал. Никто не знал. Весь мир жил вчера своей жизнью, а моя в это время тихо и вежливо разваливалась на куски.
— Нет, не рванули, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— А… Ну ладно. Тогда может, к нам? Катя стейки собралась делать, пива купили. Выпустим тебя из-под каблука на вечерок! — он засмеялся.
Раньше такие шутки про «каблук» меня задевали. Сейчас я бы отдал всё, чтобы это была правда. Чтобы она была здесь и каблуком стучала по полу, требуя, чтобы я не шлялся с друзьями, а помог ей выбрать обои.
— Не, Макс, спасибо. Не в настроении что-то, — сказал я.
В трубке повисла пауза. Максим — не дурак, он почуял неладное.
— Серёг… Ты точно в порядке? Голос у тебя какой-то… Говори. Что случилось?
И вот оно. Первая брешь в плотине. Первый человек, которому придется сказать это вслух. Слова «жена ушла» застряли у меня в горле комом. Я не мог их произнести. Они звучали бы как признание в полном, тотальном поражении. Как клеймо.
— Лера… Она уехала. Ненадолго. К подруге, — выдавил я какую-то жалкую полуправду.
— К подруге? В субботу утром? — Максим не купился. Он знал её график и её нелюбовь к спонтанным вылазкам. — Вы… поссорились?
— Да нет, вроде… Просто… нам нужно немного пожить отдельно. Так, для ясности. — Я услышал, как фальшиво это звучит, повторяя её же бездушную формулировку.
Молчание в трубке стало тяжелым, понимающим.
— Блин, Сергей… — выдохнул Максим. Все шутки из его голоса улетучились. — Ты где? Дома? Одни?
— Да.
— Я через двадцать минут буду. Не открывай бутылок. И не делай ничего глупого. Сиди и жди.
Он бросил трубку. А я так и остался сидеть на краю дивана, сжимая телефон в потной ладони. Глупость… Какая глупость? Выбросить её вещи? Позвонить ей и умолять вернуться? Поехать к этому Артёму и устроить драку? Мысли метались, как пойманные птицы, но ни одна не казалась правильной. Я чувствовал себя не мужчиной, а мальчишкой, которого бросили, и теперь он не знает, как жить с этой дырой в груди.
Приехал Максим. Не с пивом, а с крепким кофе и пачкой пельменей «на всякий случай». Он вошел, огляделся, увидел моё лицо и просто обнял меня, похлопав по спине. Никаких вопросов «как такое могло произойти». Он усадил меня на кухне, налил кофе и сказал всего одну фразу:
— Рассказывай с начала. Или с конца. Не важно.
И я рассказал. Всё. Про след от поцелуя, про смс, про встречу на набережной, про вчерашний ужин и фразу «пожить отдельно». Говорил монотонно, как протокол, а внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Максим слушал, не перебивая, хмурясь.
— Артём… — проговорил он, когда я закончил. — Это не тот ли Артём, её новый начальник отдела? Тот, который на «Порше»?
Я кивнул. Я всё про него выяснил, конечно. Сорок лет, разведен, без детей, квартира в центре, машина, которую я не смогу купить и за пять лет своей работы. Не соперник, а приговор.
— И что ты собираешься делать? — спросил Максим прямым текстом.
— Я не знаю, — честно признался я. — Ждать, пока она позвонит? Хотя, блин, она уже не позвонила, когда обещала…
— Слушай меня, — Максим наклонился вперед, его лицо стало серьезным. — Ждать — это худший вариант. Ты сваришься в этой своей боли, как рак в собственном соку. Надо действовать. Но не сгоряча.
— Например?
— Например, ты должен решить для себя главное: ты хочешь её вернуть? Во что бы то ни стало? Или… — он сделал паузу, — или ты понимаешь, что поезд ушел, и теперь нужно просто грамотно разойтись, сохранив лицо и остатки нервов?
Я молчал. Я думал, что знаю ответ. Что после вчерашнего, после её досадливого взгляда в такси — всё кончено. Но стоило произнести это вслух, как внутри что-то цеплялось, цеплялось за старые фотографии в голове, за смех на нашей первой кухне в съемной квартире, за её руку на моей, когда умирал мой отец…
— Я не знаю, Макс, — повторил я. — Я не знаю, чего хочу. Кроме одного — чтобы не было так больно.
— Это пройдет. Не сразу, но пройдет, — сказал он уверенно. — А пока… Пока ты должен занять свою территорию. Не физическую, а моральную. Ты не виноват, что она так поступила. Понимаешь? Не виноват. Могло быть лучше? Наверное. Но измена — это её выбор. Её решение. И ты имеешь полное право злиться. Не замыкаться в себе, а злиться.
Злиться. Это слово было ключом. Потому что под всей этой апатией и болью клокотала именно злость. На неё. На него. На себя, в конце концов, за свою слепоту и пассивность.
— Что мне делать? — спросил я уже не у него, а у самого себя.
— Для начала — выйди из этой берлоги. Одевайся. Мы едем.
— Куда?
— Поболтаем на свежем воздухе. А потом… Потом, если захочешь, поедем ко мне. Или куда угодно. Но сидеть тут одному в её энергетике — нельзя. Это я тебе как психолог-любитель говорю.
Мы поехали в лесопарк на окраине города. Шли молча по промозглым тропинкам, дышали холодным, колючим воздухом. И я, глядя на голые, строгие ветви деревьев, начал потихоньку понимать. Понимать, что моя жизнь не закончилась. Она просто резко и жестоко изменила курс. И теперь у меня есть выбор: либо разбиться о скалы своего отчаяния, либо попытаться выровнять штурвал и плыть дальше. В одиночку. Это было страшно. Невероятно страшно.
Когда мы возвращались к машине, телефон наконец завибрировал. Одно смс. От неё.
«Сергей, давай встретимся завтра. Поговорим. Я в городе. Л.»
Просто, сухо, без «дорогой» и без «любимый». Деловая переписка. Я показал экран Максиму. Он вздохнул.
— Ну что ж. Завтра. Будешь готов?
— Нет, — сказал я. — Но встречаться все равно придется.
Я написал в ответ только одно слово: «Где?»
Она назначила встречу в кофейне. Не в нашей, где бариста знали нас в лицо и всегда делали ей капучино с корицей, а в новой, безликой, в бизнес-центре. Это был её выбор. Четкая, нейтральная территория. Ничего лишнего. Как на деловых переговорах о расторжении контракта, который перестал быть выгодным.
Я пришел раньше. На четверть часа. Купил черный кофе и сел у окна, выходящего на серый двор-колодец. Пальцы нервно барабанили по картонной стаканке. Я старался не думать. Просто смотрел, как люди внизу торопливо переходят дорогу, погруженные в свои важные дела. У каждого из них тоже своя драма, свой кризис, своя тихая агония за фасадом обычного дня.
Она вошла ровно в назначенное время. Как всегда пунктуальная.Увидела меня, кивнула, коротко, вежливо, и направилась к стойке заказать себе напиток. Я наблюдал. Легкая, уверенная походка. Новое пальто, дорогое, кашемировое. Не наше. Подарок, наверное. Волосы уложены иначе — мягкие волны вместо привычного хвоста. Она выглядела… отдохнувшей. Свежей. Как человек, который наконец-то выспался после долгой бессонницы. И в этой её свежести была для меня особенная, леденящая жестокость.
Она подошла к столу, поставила перед собой чашку с какой-то пенкой и села. Не напротив, а сбоку, под углом. Чтобы не встречаться глазами напрямую.
— Привет, — сказала она. Голос ровный, низкий.
— Привет, — ответил я. Моё собственное горло было пересохшим.
Повисло молчание. Она крутила на пальце кольцо. Но не обручальное. Другое, тонкое, с бриллиантом. Новое. Я посмотрел на её левую руку, лежащую на столе. Наша золотая полоска исчезла. Просто исчезла. Без следа. Она сняла его. Не вчера, не сегодня утром. Вероятно, давно. Просто я не замечал.
— Ну как? — спросила она, наконец подняв на меня взгляд. В её глазах не было ни любви, ни ненависти, ни даже сожаления. Была усталая деловитость.
— Как что? — переспросил я, хотя прекрасно понимал.
— Как ты? Держишься?
В этой заботе сквозило что-то настолько неискреннее, что меня передернуло. Как будто спрашивала старого знакомого после несерьезной простуды.
— Живу, — буркнул я. — А ты? Хорошо поживаешь отдельно?
Она чуть поморщилась, уловив яд в моих словах, но не поддалась.
— Сергей, давай без этого. Я не хочу ссориться. Я хочу поговорить спокойно.
— О чем? — мой голос набрал резкости. Вся вчерашняя апатия ушла, её место заняла холодная, сфокусированная ярость. — О погоде? О том, где лучше «пожить отдельно»? У него, я так понимаю, условия получше наших?
Она резко вдохнула, её пальцы сжали чашку.
— Вот видишь, — сказала она тихо. — Из-за такого тона мы и не могли говорить. Ты всегда в штыки.
Это было невыносимо. Она превращала свою измену в мою проблему, в мою «неправильную» реакцию.
— Ладно, — я откинулся на спинку стула, сделав усилие над собой. — Говори. Что ты хотела сказать?
Она выпила глоток кофе, собралась с мыслями.
— Я… я понимаю, что причинила тебе боль. И мне за это действительно… неловко.
«Неловко». Не «стыдно», не «мучает совесть». Неловко. Как будто пролила кофе на чужую блузку.
— Но так больше не могло продолжаться. Мы с тобой… мы стали чужими людьми, Сергей. Мы жили в одной квартире, спали в одной кровати, но между нами была стена. Ты её не замечал? Ты не чувствовал, как мы отдаляемся?
Я чувствовал. Каждый день. Каждую ночь, повернувшись к её спине. Но я думал, это кризис, который нужно переждать, перетерпеть, пережить. Что нужно просто крепче держаться. А она в это время… искала выход. В другого человека.
— И что, он — это отсутствие стены? — спросил я, кивнув в сторону её нового кольца.
— Не надо так, — она поморщилась. — Речь не о нём. Речь о нас. О том, что между нами умерло. Я не чувствовала себя живой. Я не чувствовала себя… желанной. Увиденной.
Каждое её слово било точно в цель. Потому что это была её правда. И в ней была доля моей вины. Я зарылся в работу, в быт, в рутину. Перестал удивлять её, перестал бороться за её улыбку, принял её присутствие как данность. Но разве это было причиной уйти вот так? Тихо собрать вещи и уехать к другому, даже не попытавшись крикнуть: «Эй, мы тонем! Давай что-то менять!»
— Почему ты ничего не сказала? — вырвалось у меня. — Не кричала, не скандалила, не била посуду? Хотя бы посуду! Почему это был такой… тихий, подлый уход?
В её глазах впервые мелькнуло что-то похожее на боль. Или на стыд.
— Потому что я боялась, — тихо призналась она. — Боялась этой сцены. Боялась твоей боли. Боялась, что ты будешь меня удерживать. И я… я сдамся. И мы будем дальше мучить друг друга годами, пока не возненавидим окончательно. Так лучше. Чище.
«Чище». Для кого? Для неё, которая уже построила себе новое, аккуратное гнездышко? А моё разоренное гнездо, моя жизнь, взорванная в щепки — это что, необходимая жертва ради «чистоты»?
— Ты знаешь самое гадкое? — сказал я, глядя мимо неё, в серое окно. — Что я тебя понимаю. Я сижу здесь, ненавижу тебя всеми фибрами души, но я понимаю твои слова. И от этого еще противнее.
Она молчала.
— И что теперь? — спросил я. — Ты позвала меня, чтобы озвучить этот… диагноз? Констатировать смерть? Или есть еще какие-то дела?
— Есть дела, — она сказала уже совсем по-деловому, достав из сумки папку. — Я составила список. Что из общего имущества мне нужно. Это не много. Мебель вся твоя, я беру только своё кресло и зеркало из прихожей. Из финансов… я предлагаю разделить наш общий счет пополам. Квартира — твоя, ипотека тоже твоя, я не претендую. Мне нужен только мой вклад в последний ремонт, вот смета.
Она положила передо мной несколько листов. Аккуратные колонки цифр, списки вещей. План демонтажа нашей жизни. Я смотрел на эти бумаги, и во мне всё закипало. Хотелось схватить их, разорвать, швырнуть ей в лицо. Но я не сделал этого. Я видел, как её пальцы слегка дрожат. Она тоже не железная. Она просто лучше подготовилась. Играла на чужом поле.
— Всё продумала, — констатировал я без эмоций.
— Да. Чтобы было меньше неловкостей.
Снова это слово.
Я взял листы, не глядя, сунул их во внутренний карман пиджака.
— Хорошо. Я посмотрю. Потом отвечу.
— Сергей… — она вдруг смягчила голос. — Я не хотела тебя ранить. Честно.
В этот момент я впервые за всю встречу посмотрел ей прямо в глаза. Искал там хоть каплю той Леры, которую любил. Той, которая боялась грозы и смеялась до слёз над глупыми комедиями. Её не было. Передо мной сидела взрослая, красивая, решительная женщина, которая сделала свой выбор и готова за него платить. Просто плата — это был я.
— Знаешь что, — сказал я спокойно. — Ты уже ранила. И это не «неловкость». Это боль, предательство и разрушенное доверие. И мне теперь с этим жить. А тебе — с твоим решением. Так что давай без этих… утешительных открыток. У нас не было «расставания по-хорошему». У нас была измена и трусливый уход. Давай хоть в этом будем честны.
Она побледнела. От моих слов, от той неприкрытой правды, которую они несли. Она кивнула, быстрее собрала свои вещи.
— Ты… прислашь ответ по списку? — спросила она, уже вставая.
— Пришлю. Не переживай. Всё будет «чисто».
Она постояла еще секунду, словно хотела что-то добавить. Сказать «прости» или «будь счастлив». Но слова застряли у неё в горле. Она просто развернулась и пошла к выходу. Я не стал смотреть ей вслед. Я смотрел в её недопитый латте, где пенка медленно оседала, оставляя некрасивый коричневый след по краям чашки.
Через несколько минут я вышел на улицу. Был тот самый промозглый, бесцветный зимний день. Я застегнул пальто и пошел. Не к машине, а просто вперед, куда глаза глядят.
Я шел долго. Через шумные улицы, через тихие переулки. Мимо счастливых пар, сцепивших руки, мимо одиноких прохожих с такими же пустыми, как у меня, глазами. И с каждым шагом тяжесть внутри начинала… не исчезать, нет. Она никуда не девалась. Но она меняла форму. Из острой, режущей боли она превращалась в глухую, привычную ношу. Ту, которую можно нести.
Он был прав, Максим. Злость оказалась целебней жалости к себе.А честность, даже горькая, даже унизительная, оказалась сильнее сладкой лжи «мы просто разлюбили».
Я дошел до реки. Стал у парапета. Вода была темная, тяжелая, несла где-то под тонким льдом обломки прошлого года. Я достал из кармана тот самый список, эти листы с демонтажом. Подержал их в руках. Потом медленно, один за другим, разорвал на мелкие кусочки и бросил в воду. Белые клочья понеслись по течению и быстро исчезли из виду.
Я не собирался ничего с ней делить по её правилам. Не по злости.А потому что эта игра, делёжка осколков, была последней нитью, которая меня с ней связывала. А я решил быть свободным. Пусть она заберёт своё кресло и своё зеркало. Пусть заберет свои цифры из сметы. Моя цена за свободу была выше. Это была вся моя прежняя жизнь, оставленная там, в прошлом. Я платил её сполна.
Я повернулся и пошел обратно. Домой. В ту самую квартиру, где теперь пахло только мной, моим кофе и холодом от открытых окон. Мне предстояло вынести её вещи. Не выбросить в порыве ярости, а аккуратно сложить в коробки и отдать. Или отвезти к её родителям. Потом сменить номер телефона. Позвонить юристу. Начать всё с чистого, пустого листа.
Это было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые за долгие недели в этом страхе была не паника, а тихое, усталое принятие. Я больше не ждал её звонка. Не высматривал её в толпе. Не пытался понять, где она и с кем.
Она ушла. Навсегда. И мне нужно было научиться жить с этой простой, окончательной правдой.
Я зашел в магазин у дома, купил хлеба, пачку макарон, банку растворимого кофе. Простые вещи для одного человека. На кассе девушка-кассир, зевая, пробила покупки и сонно сказала: «Хорошего дня».
Я вышел на улицу. Вечерело. В разрывах туч на минуту выглянуло бледное зимнее солнце, осветив мокрый асфальт и грязный снег. В этом некрасивом, обыденном свете не было ни красоты, ни надежды. Была только реальность. Жесткая, неудобная, моя.
Я вздохнул полной грудью. Холодный воздух обжег легкие. И я пошел домой.
👍 Лайк, если история зацепила!
💬 А что бы вы посоветовали? Пишите 👇
Каждый день новые жизненные истории — Подписаться на канал!