Итак, я стал калекой. Это слово впилось в меня, как ржавый гвоздь. Неполноценный. Уцененный товар, который не подлежит обмену. Что я мог кому-то доказать? Ничего. Учебный год я кое-как закончил, и ладно, главное — без двоек. Главное — перевели. Выдохнул, но облегчения не почувствовал.
Старшего брата забрали в армию. В доме стало пусто и тихо, а на мои плечи свалилась вся мужская работа. Я остался единственным помощником для родителей. А что такое деревня летом и вообще ? Это каторжный рай. Душистое сено, от которого першит в горле, и едкий, сладковатый запах навоза. Это корова, знающая дорогу сама, и строптивые бычки, которых нужно отвести на выгон и вечером привести. Это бесконечный огород, где спина не разгибается до самого вечера.
Я учился держать вилы и лопату, косу. С протезом — неудобно, он скрипит, цепляется, норовит соскользнуть. Без протеза — еще хуже. Жесткий черенок натирал культю, этот самый «обрубок», как с досадой называла его мать, до кровавых мозолей, до живого мяса. Боль стала моим постоянным спутником. Я стискивал зубы и терпел. А куда денешься?
Но была боль и другого рода — стыд. Лето, жара, все пацаны щеголяют в майках или вовсе с голым торсом, загорелые, сильные. А я — только в рубашке с длинным рукавом, как прокаженный. Мать, конечно, пыталась жалеть, но я видел — сквозь эту жалость пробивалось раздражение. Лишние расходы, лишние хлопоты. Моя пенсия — слезы, а я — вечная обуза. Меня бесило это! Я не хотел жалости! Хотел лишь одного — чтобы ко мне относились как к нормальному, чтобы забыли, что я не такой.
Единственным спасением были друзья. Мои шкодливые, вечно голодные до проказ приятели. Им было абсолютно все равно, сколько у меня рук. Ну, расспрашивали, конечно, с детским любопытством разглядывали протез, щелкали пальцами, смотрели, как могу разжимать и сжимать пальцы. Протез работал от батарейки. А потом — гоняли на великах до седьмого пота, купались в пруду, пуская пузыри, и тайком курили за сараем, спрятавшись в крапиве. С ними я был собой. С ними я забывался.
Но стоило вернуться домой, как стены снова сжимались. На людях я держался бравым, а в своей комнате, срывая рубашку, смотрел на себя в зеркало и понимал: да, я калека. И рука не вырастет. Никогда.
И вот однажды, в один из таких дней, когда тоска сдавила горло особенно сильно, случилось чудо. Возле нашего дома, поднимая облако пыли, тормознул видавший виды УАЗик. Из него вышел дядька Иван, троюродный брат матери. Он был председателем в соседнем колхозе, человеком с положением, с огромным домом и хозяйством. Но не это поражало всех. У дядьки Ивана давно, с войны, не было правой руки. Вообще. Только короткая, мощная культя, торчавшая из рукава. Рядом с ним мой протез казался игрушкой.
- Ну что, СашкО? Как дела? — его голос прозвучал как выстрел.
-Нормально!— буркнул я, глядя в землю.
- Врешь!Вижу, как нормально! — он прищурился. — Что, нравится, когда тебя жалеют, как щенка бездомного ?
- Нет! — вырвалось у меня, и я сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.Зубы заскрипели.
- Нет?Тогда работай! Что сопли жуешь? На кулак мотаешь?
- Я и так работаю!— взорвался я.
- Я не про навоз!— отрезал Иван и вдруг снял свою черную кепку, вытер пот и показывая протез. — Думаешь, я с первого дня таким был? Рыдал, сопли пускал! А потом подумал , а чем я хуже других? Мы — то, что сами о себе думаем! Хочешь, чтобы не считали калекой? Работай! Учись! Маресьев без ног летал, плясал, а ты? Я машину вожу, дом построил, каждый гвоздь — мой! И жену нашел, и детей вырастил! А ты? Слабак? Я слышал, ты с железками управляться мастак… Мотоцикл свой собирал? Собрал?
- Не…не совсем, — смутился я.
(Вспомнилось то лето, когда отец привез «сокровище» — три рамы от мотоциклов и плетеную корзину, набитую ржавым железом. «Хотел мотоцикл? Вот, собирай!» И я собирал. Снова и снова. Соберу, проеду пол-улицы, а потом он глохнет, и мне приходилось тащить его обратно на себе, под смешки соседей.)
- Так делай! Собирай ! Идем! — властно сказал дядька Иван, взял меня за плечо и повел к УАЗику. Он распахнул дверцу со стороны водителя. -Садись.
У меня оторопь.
- Я…
- Давай,не раздумывай! — он мягко, но настойчиво подтолкнул меня в кабину. Пахло бензином, машинным маслом и мужской силой. Он сунул мне в руку ключи. - Ты ж знаешь как!
Я кивнул,словно во сне. Вставил ключ, выжал сцепление, повернул. Мотор заурчал, затрясся, ожил.
-Чего замер?Поехали!— Иван уселся рядом, упершись культей в торпеду.
И я тронулся. Сердце колотилось где-то в горле, все тело одеревенело от страха. Одна рука! А нужно рулить, переключать скорости, поворотники включать…
- Не газуй! Помаленьку. И… как будешь скорости переключать? — спросил Иван, и в его голосе я услышал не насмешку, а вызов.
И тут случилось озарение. Я не думал, я действовал. Резко уперся локтем левой руки в колено, намертво прижав протезом руль. Баранка была зафиксирована! Правой рукой я уверенно переключил передачу.
- Ну! — громко рассмеялся дядька Иван. — А ты… ссал в компот и делал брызги! Молоток!
Мы доехали до конца улицы, развернулись и поехали обратно. - Поворотники! — подсказывал Иван. И снова — локоть в колено, протез держит руль, правая рука щелкает рычажком.
Когда мы подъехали к дому, я был мокрый с головы до ног, будто не в машине сидел, а в реке купался. Но на моем лице расцвела улыбка. Широкая, до ушей. Я улыбался пыльной дороге, кривым заборам, воробьям на проводах — всему миру! Мне хотелось кричать и плакать от счастья, от победы. Я смог! Теперь я это знал точно. Чего бы это ни стоило! Жилы порвать, культю стереть в кровь — но я смогу все!
-Понял?— спросил Иван. Я только кивал, словно болванчик, не в силах вымолвить слова. -Так работай! Ты ж гарный хлопец!
Из дома выскочила мать, ее лицо уже складывалось в маску привычного страдания.
-А ты,Варвара, прекрати выть! — строго цыкнул на нее Иван. — Парень живой, здоровый! Да мы еще на его свадьбе спляшем! Лучше молочка холодненького дай. Мы ж мужики! Я вон тоже… и что?
Этот день стал моим главным днем рождения. С той минуты я стал одержимым. Левая рука от бездействия худела, мышцы усыхали. И я придумал себе тренажер. Собрал все старые газеты в доме, сколотил из реек раму, набил гвоздей, натянул веревки, наклеил газет на них и начал молотить по этой конструкции культей, как боксер по груше, с каждым днем наклеивая все новые слои бумаги. Сначала было больно, потом культя загрубела, а удар стал крепким и точным.
Вскоре мы с отцом взялись менять штакетник в заборе. Я выпилил в дощечке специальную щелку, вставлял в нее гвоздь, придерживал заготовку культей и забивал. Раз за разом. К концу дня весь старый забор был заменен новым, ровным и крепким. Гвозди сидели как солдаты на параде. Сосед, проходя мимо, усмехнулся: -Ну, пошла наша Маша в школу! Молодец СашкО!
Я только ухмыльнулся в ответ. Пусть думают, что хотят.
Так и началась моя новая настоящая жизнь. С одной рукой и «крылышком», как потом ласково называла мою культю моя Муся. Но это уже совсем другая история.