Дочь затихла в моих руках, ее призрачное тельце стало совсем невесомым, а я погрузился в густую, вязкую тьму воспоминаний. Давно стер их из памяти, выжег каленым железом воли. По крайней мере, так хотелось думать при жизни. Но здесь, в этой вечности... здесь открываются все шлюзы. Столько времени для памяти, и она течет, как нескончаемая река, вынося на берег сознания каждый камушек, каждую песчинку прошлого. Вот когда вспоминаешь всё! Даже те мимолетные взгляды, несказанные слова, мимолетные уколы совести, что ты тут же отогнал. И не для того, чтобы разбередить старые раны, а чтобы наконец-то ПОНЯТЬ.
Нам, живым, кажется, что все мы делимся на две группы — грешники и праведники. Умер, прошел чистилище, определили место по грехам и благим деяниям... Э! Нет! Настоящее чистилище начинается здесь. Не зависимо где ты- в аду или в раю .Оно — в этих воспоминаниях. По секундно, по минутно. Год за годом. Вот это — муки! Ты смотришь на себя уже со стороны, как на чужого, неприятного человека, на все свои действия и БЕЗдействия. Смотришь и с ужасом понимаешь, каким ты был слепым, жестоким, эгоистичным существом... Праведников нет! Потому что, пока жив, ты, сам того не ведая, совершаешь такие чудовищные вещи по отношению к тем, кто тебя любит! И пусть ты не убил, не ограбил, но ты — не меньший преступник. А возможно и больший ...Ты — душегуб. Ты убивал веру своими сомнениями, любовь — своим равнодушием, надежду — своим цинизмом... Перечислять этот список можно до бесконечности. Все мы, живые, — бездушные твари в телесной оболочке, ослепленные собственной значимостью! И только попадая сюда, прозреваешь. Хотя... и здесь, глядя на моих мать, отца, бывшую, я вижу — далеко не все смогли понять свои ошибки. Они так и застыли в коконе своих обид и претензий.
Я не судья, не Господь... не мне их осуждать. С моими-то грехами. Но я хоть что-то понял за это время. А сколько еще предстоит осознать! И знаешь что? Я согласен. Я согласен гореть на самом жарком, раскаленном докрасна костре, лишь бы за одну минуту, за одно единственное мимолетное прикосновение снова оказаться рядом с любимыми. С моими девочками. С моим Лучиком.
Итак, я очнулся в палате. Сначала не понял, где я. Все вокруг было ослепительно-белым и плыло в глазах. Где-то навязчиво и монотонно пищало. Рядом — никого. Пустота и тишина, нарушаемая только этим противным звуком. Тут дверь распахнулась, и вбежала медсестра — круглолицая, суетливая.
— Ой! Очнулся! — воскликнула она, и ее голос прозвучал как-то неестественно громко. — Вот и хорошо! Вот и молодец! — скороговоркой затараторила она, поправляя мне подушку, одеяло, щупая лоб и проверяя капельницу. Вроде бы улыбалась, а в глазах... в глазах читалась какая-то тревожная смесь жалости и профессионального любопытства. Она быстро убежала, и я не успел ничего спросить, язык не слушался, был ватным и чужим.
Через несколько минут она вернулась с пожилым, очень уставшим мужчиной в белом халате. По его виду я понял — врач.
—Ну что, герой, очнулся, — сказал он спокойно, садясь рядом на стул. Его пальцы, прохладные и уверенные, нащупали пульс на моей правой руке. Сестричка тем временем сунула мне градусник под мышку.
—Где я? — прошептал я. Во рту была настоящая пустыня, язык казался сухим и таким тяжелым, будто его отлили из свинца.
—Ты в больнице, — ответил врач и дал мне сделать несколько глотков прохладной воды из поильника. Это было блаженство. — Давай знакомиться. Помнишь свою фамилию, имя, адрес? Может, телефон есть дома?
Я заставил мозг работать, как заржавевший механизм, и выдавил из себя все данные.
—Прекрасно! — врач обернулся к медсестре. — Записала? Звони. — И снова ко мне повернулся.
— А почему я здесь? — Мне все еще казалось, что я просто уснул на морозе и отморозил что-то. Мысль о поезде даже не мелькнула.
—Почему? А ты не помнишь?
—Помню. Шел домой. Устал, замерз, присел на шпалы. Помню... почему-то кружка с молоком и кусок хлеба летали рядом, а я не мог их поймать. — Это видение было таким ярким, таким реальным...
—Понятно! — вздохнул врач, и в его вздохе было что-то бесконечно усталое. — А поезд помнишь?
—Нет! Не помню. — Мои веки снова налились свинцом, глаза закрывались, язык отказывался повиноваться.
—Ты поспи, сынок, остальное все потом, — легонько хлопнул он по моей правой руке, единственной.
И я провалился обратно в бездну. Но на этот раз она была не черной, а белой, стерильной и удушающей. Я барахтался в этой белизне, как в вате, не в силах выбраться, не в силах закричать.
Очнулся я от голоса матери. Пронзительного, истеричного.
—Ой, да как же это-о-о! — голосила она, сидя рядом. Ее плач резал слух. — Что ж теперь! КолИка-а-а! Как же теперь... Инвалид! Век колИкой прозябать! До бегался неслууух!
Слово «колека» вонзилось в мозг, как раскаленный гвоздь. Оно вошло в сознание мягко, почти безболезненно, как нож в подтаявшее масло, и засело там. Глубоко. Надолго. Лет на... двадцать три, не меньше. Оно стало клеймом. Приговором.
Долгие недели я провалялся в больнице. Тело, изуродованное и ослабленное, заживало медленно. Пустое место на левой руке вместо кисти, затянутое кожей, два глубоких шрама на голове, синяки, ссадины... Каждое утро я просыпался и заново осознавал свою утрату, теперешнее положение.
Когда меня выписали, первая мысль была: лучше бы я умер там, на рельсах. Или на операционном столе. А еще лучше — при родах, на том самом старом сундуке, на котором меня родила мать. Да, мое появление на свет было таким же трудным и нелепым — дома, на сундуке. Это потом приехала «скорая» и забрала нас. Может, это был знак?
Все вокруг смотрели на меня с тем же выражением, что и медсестра в палате, — с сочувствием, переходящим в брезгливую жалость. Так смотрят на калеку. Так смотрят на умирающее животное.
Но я выжил. Выстоял. Во многом благодаря добрым людям, незнакомым, которые помогали словом и делом. Вот только не родителям. Мать продолжала свои причитания — дома, в бесчисленных больницах и комиссиях, где мы оформляли группу, протез. В семье мне сразу определили пожизненную нишу «несчастного, никчемного колИки» и поставили жирный, нестираемый крест. Как клеймо выжигают на шкурах скотине. Он и раньше стоял на мне, но теперь стал чернее сажи. Больше размером.
Сейчас, осматривая свое прошлое с этой высоты, я понимаю, откуда взялись силы не сломаться тогда, выкарабкаться. Я рвал жилы в хлам, учился всему заново — писать, держать инструменты, работать до изнеможения, плавать, ездить на велосипеде. Все для того, чтобы вырвать это проклятое слово «колИка» из себя, из глаз окружающих. Стать «нормальным» человеком. Пусть с одной рукой и протезом, но — нормальным.
И вся эта титаническая борьба была... хотя... Мой Лучик, моя Светлана... и наша дочь ... Наша! Я любил ее и люблю как родную! и внучки... Им было абсолютно все равно, сколько у меня рук. Помню, как она сказала, глядя на меня прямо и серьезно, без тени жалости.
—Знаешь, я до тебя жила с человеком. У него было две руки, две ноги, все на месте. Но у него не было сердца, души и, как мне кажется, мозгов в голове. А у нас с тобой... — она взяла мою левую руку и прикоснулась к холодному пластику протеза, — у нас есть три руки и одно крылышко. Значит, мы точно справимся. И еще! Если я услышу от тебя, от твоих родителей, друзей или родственников слово «колека» или «инвалид»... я за себя не ручаюсь. Так всем и передай, и сам запомни! Не буди во мне зверя. Или, как ты говоришь, «лихо». Пусть они спят там, где им положено. Спят тихо!
И только рядом с ней, с моими девчонками, я по-настоящему ожил. Я перестал быть «колИкой». Я снова стал Сашей. Мужем. Отцом. Дедушкой.
Но, как я теперь понимаю, я не перестал быть... неблагодарной свиньей. Да, именно так. Это сейчас, с высоты пройденного пути и вечности, я это понял. А тогда... тогда я просто принимал их любовь как должное. Как награду за свои страдания. И в этом была моя самая страшная, самая подлая ошибка.