Новые ощущения не тревожили. Она привыкла к ним — как к тени от собственного тела. Шла по Невскому — и вдруг видела мостовую его глазами: не серую плитку, а живую, пульсирующую ткань города. Стояла у окна — и чувствовала, как он молится в келье: не слова, не жесты, а тихое, упорное тянется к чему-то невидимому. Иногда — лёгкое тепло на плечах, будто чья-то рука. Иногда — вздох в тишине, которого не было. Она не боялась. Не анализировала. Просто была — с этим. Как с дыханием. Максим приходил в храм всё реже. Сначала — каждое воскресенье. Потом — раз в две недели. Потом — «ты иди, я посплю». Она не спорила. Понимала: он не уходит от неё. Он уходит от того, чего не видит — но чувствует. От той лёгкости в ней, которая для него стала стеной. Субботняя панихида начиналась после Литургии. Народ не расходился — собирался у поминального Креста у южной стены: чёрного дерева, с подсвечниками по бокам, с ликом Распятого наверху. Туда ставили свечи за упокой, подавали записки с именами. И отец Серг