Петербург, 1971 год. Анне шесть.
Квартира на Васильевском — трёхкомнатная, советская, с обоями в мелкий цветочек. Отец работает на заводе. Мать — бухгалтерша. Они любят друг друга. Целуются у плиты. Дарят друг другу подарки на 8 Марта и 23 Февраля.
Они любят Анну.
Кормят. Одевают. Водят в цирк. Читают на ночь детские книги. Покупают игрушки — куклу с настоящими волосами, мозайку, конструкторы.
Но Анна чувствует: их любовь — как тёплый плед. Укрывает от холода. Но не видит её.
Она сидит у окна. Смотрит на Неву за домами. И ждёт.
Чего — не знает. Но ждёт.
Однажды бабушка привезла ей подарок из деревни.
Не сладости. Не игрушку. Коробку из-под конфет, завёрнутую в газету.
— Открой, — сказала бабушка. Глаза — добрые, как всегда.
Анна открыла.
Внутри — осколки стекла. Разноцветные. Синие, как небо над озером. Зелёные, как лес за деревней. Красные, как закат над рекой. Жёлтые, как солнце сквозь берёзовую листву.
— Где взяла? — спросила мать.
— Разбилась ваза у соседки. Я собрала. Девочке поиграть.
Отец усмехнулся:
— Игрушки из мусора. Ну, бабуля…
Но Анна уже не слушала.
Она высыпала осколки на подоконник. Разложила по цветам. Взяла синий — приложила к глазу.
И увидела.
Не улицу. Не Неву. Другое. Мир, где всё светится изнутри. Где нет теней — только цвет. Где время течёт медленнее. Где кто-то зовёт её по имени — без слов, но ясно.
Она опустила стеклышко. Вздохнула.
— Что видишь? — спросила бабушка тихо.
— Дом, — ответила Анна. — Мой дом.
Бабушка перекрестилась. Не сказала ничего.
С тех пор стеклышки стали её тайной.
Она прятала их в коробку из-под спичек. Носила в кармане. Доставала, когда оставалась одна.
Смотрела через синее — и чувствовала покой, как у озера.
Через зелёное — и слышала шёпот леса.
Через красное — и ощущала тепло, как от костра.
Через жёлтое — и видела свет, как в храме (хотя в храме она ещё не была).
Однажды отец принёс ей подзорную трубу — детскую, с пластиковыми линзами.
— Смотри на корабли, — сказал.
Она посмотрела.
Внутри — мозаика из стеклышек. Красные, синие, зелёные кусочки сложены в узор.
И в тот миг — вспомнила.
Не мыслью. Не словом. Телом. Как будто это было вчера. Как будто она жила там — среди цветного света, без тел, без имён, без боли. Где все были едины. Где не было одиночества.
Она отложила трубу. Заплакала.
— Что случилось? — испугалась мать.
— Ничего, — сказала Анна. — Просто… мне там лучше.
Мать переглянулась с отцом. Отец пожал плечами:
— Фантазёрка. Как всегда.
В школе ей дали кличку — Каркуша.
Не сразу. Постепенно.
Сначала — мелочи. Она сказала Тане: «Завтра у тебя собака щенка принесёт». Наутро — щенок. Таня испугалась.
Потом — Серёжа упал с дерева. Анна за два дня до этого сказала: «Серёжа, не лезь на яблоню». Он полез — упал. Руку сломал.
Потом — на уроке труда: «Маша, иголку не клади в рот — проглотишь». Маша засмеялась. Через час — скорая, иголка в желудке.
Дети стали сторониться.
— Каркуша, — шептали за спиной. — Сейчас накаркает.
Учительница вызвала родителей:
— Девочка странная. Говорит вещи… непонятные.
Отец ответил коротко:
— Воображение. Перерастёт.
Но по дороге домой взял Анну за руку — впервые за месяц.
— Не говори им ничего, — сказал тихо. — Поняла? Молчи.
Она кивнула. И впервые почувствовала — он боится за неё. Не любит. Боится.
Это было ближе к любви, чем всё остальное.
Однажды Лена — сестра, которой тогда было год — упала с дивана.
Ударилась головой. Заплакала.
Мать бросилась к ней. Отец — тоже. Оба склонились над малышкой, гладят, целуют, шепчут «ничего, ничего».
Анна стояла в углу. Смотрела.
И почувствовала — боль Лены. Не свою. Её. Как будто ударили её.
Она подошла. Положила ладонь на лоб сестры.
Боль ушла.
Лена перестала плакать. Улыбнулась — впервые за день улыбнулась Анне.
Отец посмотрел на неё. Не сказал «спасибо». Не обнял. Просто кивнул — коротко, как взрослому.
Но в его глазах мелькнуло что-то.
Удивление.
И впервые за долгое время Анна подумала: может, он меня видит.
Вечером она достала коробку со стеклышками.
Разложила на подоконнике. Посмотрела через синее — на Неву.
И вдруг поняла:
она не отсюда.
Её дом — там, за цветным стеклом. Там, где нет одиночества. Где кто-то ждал её. Ждёт до сих пор.
Она не знала тогда — кто это.
Не знала, что через двадцать четыре года она увидит его глаза — голубые, как это стеклышко — и узнает тот дом.
Не знала, что он станет для неё тем, кем не смог быть отец.
Но в тот вечер, глядя через синее стеклышко на серую Неву, шестилетняя Анна прошептала:
— Я найду тебя.
И где-то далеко — за цветным светом — Кто-то улыбнулся.