Батарея на кухне шипела — тихо, монотонно, будто жаловалась кому-то на свою жизнь. Галина стояла у плиты, помешивала гречку и слушала это шипение. За тридцать с лишним лет в этой квартире она привыкла к нему, как привыкают к шуму собственной крови в ушах — не замечаешь, пока не станет тихо.
Тихо не было давно.
Из комнаты доносился телевизор — какое-то шоу, хохот, аплодисменты. Денис смотрел. Или не смотрел — лежал на диване, уставившись в телефон, а телевизор работал сам по себе, как фон, как компания, как оправдание: я не просто лежу, я что-то делаю.
Галина сняла кастрюлю, заглянула в холодильник. Курица, купленная вчера, наполовину съедена — Денис ужинал ночью. Полбатона, три яйца, кусок масла. До пенсии четыре дня.
Она отрезала ногу — себе. Грудку оставила сыну. Так было всегда: лучший кусок — ребёнку. Даже когда ребёнку тридцать девять и он здоровый мужик с залысинами и бородой, которую не стрижёт и не бреется.
— Денис! Ужинать!
Тишина. Потом — шлёпанье тапок по линолеуму.
Он вошёл на кухню — в растянутой футболке и трениках, лицо помятое, глаза красные от экрана. Сел, подтянул к себе тарелку.
— Гречка опять?
— А что бы ты хотел?
— Пельменей, может.
— Пельмени кончились. В четверг куплю.
Ел быстро, не поднимая головы. Галина сидела напротив, ковыряла куриную ногу и молчала. На этой кухне молчание давно стало основным языком общения.
Она смотрела на сына и думала, что у него лицо отца — такое же круглое, с мягким подбородком. Виктор тоже любил полежать, но при этом работал — каждый день. Умер на работе. Инсульт в цеху, два дня в реанимации, и всё. Семь лет назад.
Телефон зазвонил. Кристина.
— Мам, привет! Слушай, Артёмке куртка нужна, он из старой вырос, рукава короткие. И в садике на утренник попросили сдать. Можешь перевести тысяч десять? Я в следующем месяце отдам.
Галина посмотрела на гречку. На холодильник, где полбатона. На Дениса, который доедал её курицу.
— Переведу, — сказала она.
— Спасибо, мамуль! Ты лучшая!
Гудки.
Денис поднял голову:
— Кристинка? Деньги?
— Да. На Артёмку.
Он кивнул и вернулся к гречке. Тема закрыта. Мама поможет — она всегда помогает.
Вечером Галина лежала на раскладушке на кухне. Кристина позвонила — сказала, приедет на пару дней с Артёмом, «пока в квартире батареи чинят». Она жила с сыном в съёмной студии: хозяйка затеяла ремонт и попросила “перетерпеть где-нибудь”. Руслан после ухода обещал помочь деньгами — и, как обычно, пропал.
Денис занял большую комнату, Кристина с сыном — маленькую. Галина — кухню. В своей собственной квартире.
Раскладушка скрипела. За стеной посапывал Артём — шесть лет, серьёзные глаза, тихий голос. Единственный человек в квартире, который никогда ничего не просил.
Она считала. Пенсия — двадцать одна тысяча. Подработка — четырнадцать. Итого тридцать пять. Коммуналка — пять с половиной. Продукты — двенадцать. Кристине перевела десять. Денису дала три — «на одну вещь, мам, верну». Не вернёт. Оба знали.
Четыре с половиной тысячи. На таблетки, проезд, на всё. До следующей пенсии.
Свои
Февраль пришёл мокрым снегом и ранними сумерками. Самара в такие дни выглядела так, будто кто-то выкрутил яркость до минимума — серые дома, серое небо, серые лица в маршрутках.
Галина возвращалась из стоматологии «Дентал-Плюс» на Ново-Садовой, где три раза в неделю мыла полы. Три кабинета, ресепшн, запах антисептика и яркий свет, от которого болели глаза. К десяти вечера спина ныла так, что хотелось лечь прямо на остановке.
В квартире свет. Денис не один — за кухонным столом мужик лет сорока, обветренное лицо, наколка на запястье. Початая бутылка водки.
— Мам, это Лёха. Друг. У него ситуация, с квартиры попросили. Можно пару дней поживёт?
Галина посмотрела на Дениса. На Лёху. На бутылку. На свою кухню — клеёнку, магниты, занавески в мелкий цветок.
— Два дня. Не больше.
Лёха прожил три недели. Но это было потом.
А пока — Денис заговорил о главном. В субботу утром вошёл причёсанный, в рубашке. Показал объявление: «ВАЗ-2114, 2009 год, пробег 140 тысяч, двести тысяч рублей».
— Мам, Витёк, с армии который, таксует. Нормально зарабатывает, тысячу в день. Мне бы машину — и я бы тоже. Двести тысяч. Через два месяца начну отдавать.
Смотрел с надеждой, почти по-детски. Тридцать девять лет, залысины, мятая рубашка — а в глазах всё тот же мальчик, который приходил с двойкой: «Мам, исправлю, честно».
Звонок — как по расписанию. Кристина.
— Мам, я нашла квартиру! Однушка на Стара-Загоре, для Артёмки идеально. Двадцать восемь в месяц, но на вход нужно сто пятьдесят: первый месяц, обеспечительный платёж и комиссия — и ещё вперёд, потому что я одна с ребёнком, без справок, и хозяйка боится. Руслан… ну, ты знаешь Руслана: “переведу” — и тишина.
Двести плюс сто пятьдесят. Триста пятьдесят тысяч, которых у неё не было.
— Я подумаю, — сказала обоим.
В воскресенье позвонила Зине в Тольятти. Единственная подруга, бывшая коллега с фабрики, которая всегда говорила то, что думала.
— Галь, правильно поняла? Денис просит двести на машину, которая через месяц сломается. Кристина — сто пятьдесят на квартиру, из которой её выселят за неуплату. И ты думаешь, где взять триста пятьдесят тысяч?
— Ну… да.
— Галь. Они тебя доят. Ты это понимаешь?
— Они мои дети, Зин.
— Они взрослые люди. Одному сорок скоро. А ты на раскладушке спишь и копейки считаешь.
Галина обиделась. Положила трубку. Но фраза осталась — застряла, как заноза.
Вечером Артём рисовал на кухне. Солнце, дом, три фигурки.
— Баб, а почему ты всегда устаёшь?
— Потому что бабушки устают, зайчик. Это нормально.
— А мама говорит, ты нам помогаешь. А кто тебе помогает?
Галина погладила его по голове и не нашлась что ответить.
На следующий день зашла в банк. Не оформлять — посмотреть. Взяла буклет «Потребительский кредит». На обложке — улыбающаяся женщина в кухне раза в четыре больше её собственной.
Долг
Кредит оформила в четверг. Тихо, буднично, без драмы. Менеджер — молодая девушка с ногтями цвета фуксии — предложила страховку. Галина согласилась. Не потому что хотела — потому что не умела говорить «нет» людям, которые улыбались.
Триста пятьдесят тысяч. Плюс страховка — итого под четыреста. Платёж — девять тысяч двести в месяц. Четыре года.
Двести перевела Денису. Сто пятьдесят — Кристине.
Денис обнял крепко, неуклюже: «Мам, спасибо. Всё верну. Через два месяца начну отдавать». Кристина прислала голосовое: «Мамочка, ты нас спасла! Артёмка будет в нормальной квартире!»
Галина пересчитала. Пенсия и подработка — тридцать пять. Минус кредит — девять двести. Минус коммуналка — пять с половиной. Минус продукты — десять. Остаётся десять тысяч. На таблетки, проезд, всё остальное. Если дети больше не попросят.
Денис купил машину через три дня. Серебристая Лада с мятым крылом и трещиной на лобовом. Приехал, посигналил под окнами — гордый, руки в карманах, улыбка до ушей.
Машина проработала одиннадцать дней. На двенадцатый застучал двигатель.
— Кинули, мам. Движок убитый. Ремонт — тысяч семьдесят. Ну что поделать.
Он даже не расстроился — поморщился. Будто потерял не двести тысяч матери, а забыл зонтик в маршрутке. Машину бросил во дворе. Не чинил, не продавал. Соседи жаловались — обещал разобраться. Не разобрался.
Кристина переехала. Прислала фотографии — светлые стены, новые окна, Артём на полу с машинками. Через месяц позвонила:
— Мам, Руслан опять не перевёл. На коммуналку не хватает, пять тысяч.
Галина перевела. Потом ещё раз. И ещё.
Лёха — Денисов друг — так и жил в прихожей. Курил на кухне, хотя просила не курить. Спал на матрасе, ел из холодильника, здоровался вежливо и ничего не платил.
В марте Галина впервые не купила таблетки от давления. Пачка — тысяча двести. И этих денег не было. Просто — не было.
Она сидела ночью на кухне с калькулятором в телефоне. Считала и пересчитывала одни и те же цифры, которые не менялись. Ноль. Каждый месяц — ноль. Или минус.
Смотрела на свои руки — сухие, красные, с трещинами на костяшках. Руки, которые тридцать один год работали на фабрике, потом мыли чужие полы, потом готовили ужины взрослому сыну, который не мог или не хотел приготовить себе сам.
«Это не кончится, — подумала она. — Никогда не кончится». И впервые мысль прозвучала не как жалоба, а как диагноз.
Край
Деньги пропали в среду. Четыре тысячи — отложенные на таблетки. Лежали в жестяной коробке в шкафу, под полотенцами.
Утром полезла за полотенцем — коробка на месте, денег нет. Стояла с пустой коробкой в руках и смотрела на полку. Закрыла шкаф. Вышла.
Лёха сидел на кухне, пил чай. Денис — в комнате, в телефоне.
— Денис. Из шкафа деньги пропали.
— Это не я, мам. Может, Лёха. Я поговорю.
Не поговорил. Вечером сказал: «Лёха говорит, не брал. Может, ты забыла, куда положила?»
Она не забыла.
В тот же день — Кристина:
— Мам, Артёмке логопед нужен. Воспитательница сказала — проблемы с произношением. Хороший логопед — пять тысяч в месяц. Поможешь?
Галина молчала. Долго.
— Нет.
Пауза — непривычная, будто из разговора вынули что-то несущее.
— Что значит «нет»?
— У меня нет денег, Кристина. Нет пяти тысяч. Нет одной. У меня украли последнее из шкафа, я не могу купить таблетки от давления, и я плачу девять тысяч в месяц по кредиту, который взяла ради вас.
— Мам, ну ты чего… Ты устала. Давай я приеду в выходные, поговорим…
— Не надо приезжать. Надо — услышать.
Повесила трубку. Руки дрожали.
Позвонила Зине.
— Зин. Я, кажется, всё. У меня нет денег — вообще. На лекарства — нет. На еду — впритык. Кредит — четыре года. Денис живёт с Лёхой, который ворует. Кристина звонит каждую неделю. И они не уйдут. Не перестанут.
Зина долго молчала. Потом:
— Галь. Ты мать. Но ты — не банкомат. Ты имеешь право. Слышишь?
Ночь. Раскладушка. Храп Дениса из комнаты, храп Лёхи из прихожей. Два здоровых мужика в её квартире, и ни один за месяц не принёс ни рубля.
Галина лежала и смотрела в потолок. Трещина от угла к лампе — она помнила её всю жизнь. При Викторе хотели заделать. Не заделали.
Утром встала в шесть. Сварила кашу. Поставила чайник. Дождалась, пока Денис вылезет — помятый, заспанный, в вечных трениках.
— Садись.
Он сел. Посмотрел настороженно.
— Денис. У тебя месяц. Собирай вещи. И Лёху забирай.
Он не сразу понял. Засмеялся нервно:
— Мам, шутишь?
— Мне шестьдесят два года. Я сплю на раскладушке на собственной кухне. Плачу кредит, который взяла, потому что ты попросил. Машина мёртвая во дворе. Ты не работаешь. Лёха ворует. Мне нечем платить за лекарства. У меня нет сил, Денис. Больше — нет.
В его глазах медленно проступило что-то, чего она раньше не видела. Не стыд. Раздражение. Злое, детское, обиженное.
— Мам, ну куда я пойду? На улицу?
— Тебе тридцать девять лет. Ты здоровый мужик. Разберёшься.
Он встал. Молча ушёл. Хлопнул дверью.
Галина достала телефон. Набрала Кристину.
— Кристина. Больше денег не будет. Ни на квартиру, ни на логопеда, ни на куртку. Я выплачиваю кредит четыре года. Мне хватает на еду и таблетки. Всё.
— Мам, ты что?! А Артёмка?!
— Артёмку я люблю. Но содержать его — не могу. У него есть мать и отец. Это ваша ответственность.
— Ты же бабушка! Как ты можешь?!
— Могу. Потому что больше не могу по-другому.
Положила трубку. Прижала руки к столу — ладонями вниз, к клеёнке — и держала так, пока не перестали дрожать.
За окном — серый март. Голуби на карнизе. Мокрый снег.
Подумала: «Я плохая мать».
И следом, почти сразу: «Или я наконец — просто человек».
Тише
Июнь.
Герань на подоконнике — красная, яркая — цвела так, будто ей было всё равно, в какой квартире стоять. В хрущёвке с протёртым линолеумом или во дворце — без разницы. Галина поливала её каждое утро. Проснуться, поставить чайник, полить цветок. Ритуал.
Купила в мае, на рынке за Безымянкой, за сто пятьдесят рублей. Продавщица, пожилая татарка с обветренным лицом, сказала: «Бери, дорогая, она неприхотливая. Как мы с тобой». Галина улыбнулась — и поймала себя на том, что улыбается. Давно не ловила.
В квартире было тихо. Непривычно, почти пугающе тихой.
Денис съехал в апреле. Тянул три недели — обижался, хлопал дверьми, один раз не разговаривал четыре дня. Лёха исчез раньше — молча, забрав матрас и оставив запах сигарет в прихожей. Денис уехал в Сызрань, к армейскому другу. Написал один раз: «Устроился грузчиком на склад. Нормально». Без «спасибо». Без «прости». Просто — факт.
Галина ответила: «Хорошо. Береги себя». Больше не переписывались.
Кристина не звонила месяц. Потом позвонила — голос ровный, чужой, как у сотрудницы банка.
— Как дела, мам?
— Нормально.
— Артёмка передаёт привет.
— Передай, бабушка целует. Логопеда нашли?
— Да. В поликлинике, бесплатно. Очередь была, но взяли.
— Хорошо.
Обе молчали — и в этом молчании было больше, чем в любом разговоре за последние полгода. Может — обида. Может — начало чего-то другого. Ни одна из них не знала.
Мёртвой Лады под окнами больше не было — Денис перед отъездом продал на запчасти. За пятнадцать тысяч. Деньги оставил себе. Галина не спросила.
Кредит она платила исправно. Девять тысяч двести — пятнадцатого числа. Каждый месяц — больно. Но терпимо. Подработку в стоматологии бросила — спина не давала. Пенсии хватало впритык. Таблетки покупала. Гречку — тоже. Иногда — даже пельмени.
Зина звонила по воскресеньям, как всегда.
— Ну как ты?
— Живу.
— Это хорошо?
Галина подумала.
— Это нормально, Зин. Просто — нормально.
Она пила чай с лимоном, смотрела на герань и думала о том, что скучает.
По Артёму — сильно. По его серьёзным глазам, по вопросам, от которых не спрячешься. По тому, как он рисовал на кухне, высунув язык от усердия. Она думала, что позвонит Кристине на выходных — не чтобы дать денег, просто спросить, как внук. Может, позовёт в гости. Может, Кристина приедет. Может — нет.
По Денису — тоже. Но иначе. Как по чему-то, что должно было сложиться, но не сложилось. Она думала о нём не с обидой — с усталостью. Той, что уже не требует слов.
Раньше болело от того, что она отдавала и отдавала — и этого было мало.
Сейчас болело от того, что перестала.
Но это была другая боль. Чище. Тише. С ней можно было жить.
Галина стояла у окна. Солнце грело стекло. Во дворе мальчишки гоняли мяч, орали, смеялись.
Герань — красная, нелепая в этой кухне с клеёнкой и старыми занавесками. Первое, что она купила для себя за долгое время. Не для Дениса, не для Кристины, не для Артёмки. Для себя.
Она не улыбалась. Но и не плакала.
Просто стояла — в своей квартире, в своей тишине — и никуда не торопилась.