Кондиционер у соседей сверху гудел третий час подряд — ровно, тупо, как старый холодильник. Полина давно перестала его замечать, но сегодня гул лез в уши, мешал сосредоточиться. Она сидела на полу в коридоре, разложив перед собой содержимое рюкзака, и перебирала снаряжение.
Горелка. Баллон. Запасной баллон. Спички в герметичном пакете. Кружка. Ложка-вилка. Аптечка. Пластырь от мозолей — два рулона, хватит.
Через двенадцать дней — Бзерпинский карниз. Первый поход после всего.
Полина развернула спальник, проверила молнию. Молния заедала у горла — нужно натереть свечкой. Она записала в блокнот: «свечка, парафин», подчеркнула. Рядом лежал распечатанный маршрут: Красная Поляна — Медвежьи ворота — карниз — озеро Малое — озёра Дзитаку — возврат. Четыре ночёвки. Набор высоты тысяча пятьсот. Для неё — не подвиг, а привычка. Как горячий душ или чистые полы.
Телефон зазвонил — незнакомый номер.
Полина посмотрела на экран. Незнакомый номер. Не реклама, не робот: слишком поздно, девять вечера. Она подумала секунду и взяла трубку.
— Полина? Это Жанна. Мне нужно с тобой поговорить.
Голос торопливый, чуть в нос. Как будто человек набирал номер на ходу и уже на третьем гудке решил, что зря звонит, но теперь отступать поздно.
— Мне не о чем с тобой разговаривать, — сказала Полина.
Она сказала это спокойно. Не резко, не холодно — просто как факт. Как «на улице дождь» или «магазин закрыт».
— Подожди, не бросай, я серьёзно...
Полина нажала «отбой». Положила телефон на пол, экраном вниз, рядом с горелкой.
Через минуту — вибрация. Сообщение.
«Не бросай трубку, мне правда нужно поговорить. Я не ругаться. Пожалуйста».
Полина прочитала. Не ответила. Встала, собрала разложенное снаряжение в рюкзак — быстро, аккуратно, каждая вещь на своё место. Поставила рюкзак в коридоре, рядом с курткой-паркой, которая висела на вешалке и зимой, и летом.
Прошла в ванную. Открыла кран, подставила руки. Вода тёплая — в Ростове-на-Дону в конце июня даже холодная вода из-под крана идёт чуть тёплая, прогретая в трубах. Полина плеснула в лицо, выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало.
Тёмно-русое каре, не уложенное, заправленное за уши. Серёжки-гвоздики из серебра. Лицо худое — худее, чем полгода назад. Скулы стали заметнее. Синяки под глазами почти прошли, но кожа ещё бледная, несмотря на южное лето. Тридцать четыре года, и в зеркале — тридцать четыре года. Без скидок.
Она выключила воду и подумала: как странно, что она не чувствует ничего.
Полгода назад — чувствовала. Когда пришло то видео.
Четырнадцать секунд. Кто-то снял на телефон и отправил с незнакомого номера — Полина так и не узнала, кто. Тёмный коридор, музыка на фоне — корпоратив, декабрь. Глеб прижимает к стене женщину в обтягивающем платье. Его руки у неё на талии. Её пальцы в его волосах. Лица видно плохо, но Полина узнала и его сутулую спину, и футболку, которую она сама ему гладила утром. Четырнадцать секунд. Хватило, чтобы десять лет перестали существовать.
Ощущение было такое, будто внутри что-то треснуло ровно посередине. Не сердце — это для песен. Скорее, каркас. Тот внутренний каркас, на котором держалось всё: расписание, привычки, планы, «мы», «наше», «потом». Треснул — и две половины стали медленно разъезжаться, как льдины на реке весной.
Она выгнала его в тот же вечер. Глеб стоял в коридоре с двумя сумками и смотрел мимо неё.
«Полин, ну давай нормально...»
«Нормально — это как?» — спросила она. Без злости. С каким-то пустым интересом, словно это был вопрос на экзамене, и она честно не знала ответа.
Он ушёл. Она закрыла дверь, постояла в коридоре, потом три часа мыла полы. Все комнаты, кухню, балкон, даже коридор протёрла дважды. К полуночи квартира блестела и пахла хлоркой, и Полина наконец села на табуретку у кухонного окна и поняла, что больше не хочет ни плакать, ни звонить, ни думать. Хочет спать. Пошла и легла.
Два дня она не плакала. На третий — прорвало, в душе, под водой, чтобы никто не слышал. Хотя слышать уже было некому.
С тех пор прошло полгода. Она похудела на семь кило, три месяца спала по четыре часа, но не пила и не срывалась. Работа — логистом в транспортной компании: маршруты, накладные, водители, чужие грузы из точки А в точку Б. Дом — полы, чайник, подоконник с алоэ и засохшей лавандой в горшке. Горы — через двенадцать дней.
Полина вышла из ванной, взяла телефон. Набрала Веру.
— Мне его баба звонит, — сказала без предисловий.
Вера помолчала секунду. На фоне — звук телевизора и голос Кирилла, её сына, что-то объясняющего кому-то в наушники: онлайн-игра, вечер, нормальная жизнь четырнадцатилетнего человека.
— С какого номера?
— С незнакомого. Она представилась.
— Не бери больше. Пойдём завтра кофе попьём, расскажешь.
— Ладно.
— Полин.
— Что?
— Не сиди с этим одна. Ложись спать.
— Я и не сижу. Я рюкзак собирала.
Вера хмыкнула — коротко, тепло. Полина знала, что за этим «хм» стоит и одобрение, и тревога, и «ты упрямая дура, но я тебя люблю». Вера не из тех, кто это произносит вслух.
Полина легла. Поверх одеяла — в конце июня в ростовской однушке на третьем этаже одеяло нужно только как привычка, а не как тепло. За окном — ночь, тяжёлая, южная, густая. Фонарь через дорогу. Шум проспекта, который к десяти стихает, но не до конца: кто-то хлопнул дверью машины, кто-то засмеялся, кто-то прошёл с музыкой из колонки.
Она закрыла глаза и подумала о горах. О том, что через двенадцать дней будет стоять на карнизе, и под ногами — облака, и ветер, и тишина, от которой звенит в ушах.
Это единственное, за что можно держаться.
Телефон на тумбочке вибрировал. Новое сообщение. Полина не стала брать.
Караул
Три дня она не брала трубку. Жанна звонила ещё дважды — Полина сбрасывала, не глядя, и возвращалась к накладным.
На четвёртый день, в восемь утра, было уже тридцать один градус. Асфальт на парковке тянул жаром, воздух над ним дрожал, и Полина, выходя из подъезда, машинально прищурилась — не от солнца, а от духоты, которая накрыла сразу, точно тёплое мокрое полотенце.
Она увидела Жанну не сразу. Сначала — каблуки. Бежевые, тонкие, на щербатой плитке у подъезда. Потом — бумажный стакан с кофе в руке, логотип сетевой кофейни. Потом — всю целиком.
Жанна стояла у лавочки, чуть в стороне от входа, и смотрела на дверь подъезда с выражением человека, который пришёл на собеседование и вдруг засомневался, тот ли это адрес. На ней была юбка-карандаш, бледно-розовая блузка, помада цвета сухой розы. Маникюр — свежий, гель-лак, телесный. Всё правильное. Всё на месте. И при этом — глаза красные, тени чуть размазаны, и каблуки тонули в щелях между плитками, отчего вся её выверенная картинка слегка кренилась набок.
Полина остановилась.
Жанна шагнула навстречу.
— Я не скандалить. Я хочу нормально поговорить.
Голос тот же — быстрый, чуть в нос. Но вблизи Полина заметила то, чего по телефону не слышно: усталость. Не злость, не азарт, не вызов — усталость. Обычная, бабья, от бессонницы и стирки чужих футболок.
— Мне не о чем с тобой разговаривать, — сказала Полина. Те же слова, что по телефону. Она и сама заметила повтор.
— Квартира, — сказала Жанна, и голос её напрягся, стал выше. — Эта квартира. Глеб сказал, что она общая. Что ты должна...
— Квартира моя. Добрачная. Оформлена на меня. До свадьбы.
Жанна моргнула. Стакан с кофе чуть дрогнул в руке.
— Он сказал...
— Он много чего говорит.
Пауза. Жанна опустила глаза, посмотрела на свои каблуки, на плитку. Провела языком по губам — нервный жест, и помада чуть смазалась. Полина подумала: вот человек, который специально накрасился и оделся, чтобы выглядеть уверенно. И у которого всё рушится прямо сейчас, на этой парковке, под этим дурным солнцем.
— Ладно. Ладно, не квартира, — Жанна вдруг выдохнула и заговорила по-другому, быстрее, сбивчивее, будто внутри лопнул какой-то клапан. — Он не работает. Уже третий месяц. Уволился, сказал, что «ищет себя». Лежит на диване. Целый день. С ноутбуком. Встаёт — поесть. Потом опять ложится. Мусор не выносит. Посуду не моет. Орёт, если я прошу помочь. Говорит, я его «пилю». Я не пилю! Я просто прошу вынести мусор!
Полина молчала.
— Пиво пьёт каждый вечер. Не то чтобы много, но каждый. И ещё... он говорит, что это я ему жизнь сломала.
Жанна замолчала. Стояла на своих каблуках, стакан в руке, помада смазана, и Полина вдруг почувствовала не злорадство. Не жалость. Не удовлетворение. Дежавю.
Она это знала. Всё это — знала. Диван. Ноутбук. «Не пили». Мусор, который стоит в коридоре до тех пор, пока ты сама не вынесешь. Мятые футболки, которые он бросает на стул, и они лежат там день, два, неделю. Серые джинсы, единственные, которые он носит, пока не протрутся. Глаза — полуприкрытые, сонные, даже в полдень. «Ну что ты опять?..» Вечное, тихое «ну что ты опять».
Десять лет. Она терпела это десять лет. Только у неё были горы. Она могла уехать на три дня, подняться на перевал, надышаться, устать правильной, честной усталостью и вернуться. И тогда хватало сил на ещё три месяца дивана, мятых футболок и «ну что ты опять».
У Жанны гор не было. У Жанны был гель-лак и юбка-карандаш.
— Мне на работу, — сказала Полина. Спокойно, без вызова. Просто правда: маршруты, водители, накладные, восемь тридцать.
Она села в машину, завела двигатель. В зеркале заднего вида — Жанна, всё ещё стоящая у подъезда со стаканом кофе, в котором, наверное, давно всё остыло.
Полина выехала на проспект.
Весь день на работе она думала не о Жанне. О Глебе. О том, как он сидел на корпоративах — она ходила с ним пару раз как жена — и пил лишнее, и становился вдруг разговорчивым, громким, другим. Контраст с обычной вялостью был такой, что его коллеги удивлялись: «О, Тарасов-то, оказывается, умеет!» А Полина смотрела и думала: это не он. Это алкоголь. Настоящий — тот, который утром, с полуприкрытыми глазами и молчанием.
Она думала о том, что он не изменился. Ни за полгода, ни за десять лет до этого, ни, вероятно, за десять лет до неё. Он был таким всегда. Длинный, сутулый, с мягкими чертами, с серыми глазами, с руками, которые умели чинить серверы и больше ничего. Не злой. Не плохой. Просто — никакой. Человек-диван. Человек-«ну ладно». Человек, который ни разу в жизни не принял решение первым.
И она десять лет жила с этим. И называла это любовью. Или привычкой. Или «ну а что, бывает хуже».
Кажется, она всегда это знала. Просто не хотела произносить вслух.
Вечером, уже дома, Полина проверила почтовый ящик в подъезде — привычка, хотя туда давно ничего не приходило, кроме квитанций. Между двумя конвертами лежал вырванный листок из блокнота. Почерк круглый, с завитками — так пишут те, кого в школе хвалили за красивый почерк, и они запомнили это на всю жизнь.
«Я просто хочу понять. Позвони. Пожалуйста».
И номер. Тот же, что высветился в тот вечер.
Полина стояла на лестничной площадке с запиской в руке. Из открытого окна на первом этаже тянуло жареным луком и чьим-то сериалом на полную громкость.
Она сложила записку, положила в карман и пошла домой. На кухне — чайник, алоэ, засохшая лаванда. Блокнот с пометкой: «свечка, парафин».
Ещё девять дней до гор.
Зеркало
Она позвонила через два дня. Не из жалости — из раздражения.
Записка лежала на кухонном столе, рядом с блокнотом и маршрутом похода, и каждый раз, когда Полина садилась пить чай, круглый школьный почерк попадался на глаза. «Я просто хочу понять». Понять — что? Как жить с человеком, которого ты забрала у другой, и оказалось, что забирать-то было нечего?
Полина набрала номер вечером, после работы. Двадцать два градуса в квартире — кондиционер она так и не купила, обходилась сквозняком. На балконе сохли трекинговые носки, в кухне тихо работало радио — привычка, оставшаяся от бабушки: не слушать, а заглушить тишину.
Жанна взяла трубку на втором гудке.
— Это Полина, — сказала Полина. — Ты хотела поговорить. Говори. Я слушаю один раз.
— Один раз — это мало, — сказала Жанна и тут же осеклась. — Ладно. Ладно, хорошо.
И заговорила.
Без агрессии. Без напора. Устало, путано, перескакивая с мысли на мысль — как человек, который давно хотел выговориться, но не знал, с какого конца начать, и теперь пытается вывалить всё разом, пока собеседник не положил трубку.
Она рассказала, как два года «добивалась» Глеба. Как начала с шуток в курилке, потом — сообщения после работы, потом — случайные встречи в коридоре, которые не были случайными. Как была уверена, что он — хороший мужик, просто «не раскрытый», просто ему нужна женщина, которая «зажжёт».
— В сентябре он написал мне первый. Сам. Ну, как сам — я два года подводила к этому, но формально — сам. Мы начали встречаться. Тайно. Ну, как тайно — он так думал. А на работе все знали. На корпоративе в декабре кто-то снял нас в коридоре и скинул тебе.
Полина молчала. Значит, вот откуда видео. Четырнадцать секунд, которые прислали с анонимного номера. У неё тогда не было ни лица, ни имени — просто силуэт в тёмном коридоре. Теперь силуэт стоял на каблуках у подъезда и жаловался на мусор.
— Я думала, ему с тобой скучно, — сказала Жанна. — Ну, честно. Ты же... Ты по горам, рюкзаки, ботинки. Я думала, ему нужно другое. Нормальная жизнь. Рестораны, кино, ну, просто... жить нормально.
Полина слушала молча. «Нормально» — это слово Жанна произнесла уже трижды. Кажется, для неё это было что-то вроде заклинания. Нормальная жизнь, нормальная женщина, нормальные отношения. И если всё будет «нормально», то и человек рядом станет нормальным. Заработает, начнёт помогать, выносить мусор и дарить цветы по пятницам.
— А потом я его получила, — продолжила Жанна, и голос стал тише. — И через месяц поняла, что... ну...
— Что по-другому не будет? — спросила Полина.
Пауза. Долгая, густая, как ростовский вечерний воздух за окном.
— Да, — сказала Жанна. — По-другому не бывает. Бывает так же. Только без... ну, без...
— Без квартиры и горного рюкзака у двери?
Жанна коротко выдохнула — почти смешок, но не весёлый.
— Да. Именно.
Полина сидела на табуретке у кухонного окна — на той самой, на которой сидела полгода назад, когда домыла полы и впервые за вечер перестала думать. За окном — двор, тополя, чья-то «Нива» с открытым капотом, которую чинят каждый вечер и никогда не починят. Обычный ростовский двор. Привычная жизнь.
И она вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не злость на Жанну — нет. Злость на всю эту конструкцию.
На то, что она десять лет строила жизнь с человеком, который не собирался ничего строить. На то, что Жанна видела это со стороны — и всё равно полезла, потому что решила, что у неё получится лучше. На то, что теперь они обе сидят с телефонами и обсуждают одного и того же мужчину, который лежит на чужом диване и ни в чём не виноват.
По его собственной версии — ни в чём и никогда.
— Он говорит, что это я ему жизнь сломала, — тихо сказала Жанна.
— Он всем так говорит, — ответила Полина. — Это у него вместо «доброе утро».
Снова тишина. Потом Жанна произнесла — совсем тихо, почти шёпотом:
— Что мне с ним делать?
И Полина чуть не рассмеялась. Не от злорадства — от абсурда. Любовница звонит жене и спрашивает инструкцию к мужчине, которого украла. Как будто к Глебу прилагалось руководство пользователя, и Полина его спрятала при разводе.
— Ничего, — сказала Полина. — С ним ничего не надо делать. Он сам ничего не делает — и от тебя того же ждёт. Просто чтобы рядом кто-то был. Тёплый, живой, и чтобы не трогал.
Жанна молчала.
— Я терпела, потому что любила. И потому что у меня были горы. У тебя — ни того, ни другого. Так что не знаю, чем тебе помочь.
Полина сама удивилась, что это не прозвучало жестоко. Прозвучало — устало. Констатация. Как диагноз, который врач произносит без выражения, потому что для него это пятый такой за день.
Разговор закончился паузой. Долгой, неловкой. Жанна сказала «спасибо» — зачем-то — и сбросила вызов. Полина посидела ещё минуту, потом убрала телефон и включила чайник.
Вечером пришла Вера. Без звонка — просто поднялась на третий этаж, позвонила в дверь. В руках — пакет с черешней. Июньская, крупная, тёмно-бордовая, ростовская.
— Кирилл на тренировке. У меня час, — сказала Вера, проходя в кухню.
Полина рассказала. Про звонок, про записку, про разговор. Вера слушала, сидя на подоконнике — она всегда садилась на подоконник, хотя табуретка была свободна. Широкая, тяжёлая, с тёмной косой через плечо, в полинявшей футболке «скорой» — она после смены, и от неё пахло больницей и мылом.
— Знаешь что, — сказала Вера, когда Полина замолчала. — Она тебе не враг.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты злишься. Но злишься не на неё. Она — зеркало. Ты в ней видишь себя. Десятилетней давности. Которая тоже думала, что «у меня будет по-другому». И потому бесит.
Полина не ответила. Взяла черешину, повертела в пальцах. За окном — закат. Густой, ростовский, с разводами розового и пыльного золота, какие бывают только в степных городах, где горизонт далеко и небо большое.
— Через семь дней — горы, — сказала Полина.
— Знаю.
— Мне хочется уйти туда и не возвращаться.
Вера посмотрела на неё. Внимательно, прямо. Потом сказала:
— Вернёшься. Ты всегда возвращаешься. Это и бесит, и спасает.
Полина усмехнулась. Съела черешину. Выплюнула косточку в ладонь.
Ночью, уже в кровати, она лежала и слушала, как за стеной соседский кондиционер перешёл на низкую ноту — видимо, выставили ночной режим. Телефон на тумбочке молчал. Жанна больше не писала.
Но пришло другое сообщение. От Глеба. Впервые за полгода.
«Полин, можно поговорить?»
Полина прочитала. Перечитала. Положила телефон экраном вниз.
Потолок в хрущёвке низкий. Если лечь на спину и вытянуть руку — почти достанешь. Полина лежала, смотрела в потолок и думала о том, что неделя — это долго. Но не бесконечно.
Разговор
Она согласилась встретиться. Не сразу — через два дня. Написала коротко: «В субботу в час, кофейня на Большой Садовой, угол с Будённовским. Не дома».
Глеб ответил: «Ок».
Одно «ок» — и Полина вспомнила, как он отвечал на все её сообщения: «ок», «ладно», «угу». Десять лет «ок». Десять лет односложных ответов, которые можно было принять за спокойствие, а можно — за равнодушие. Она принимала за спокойствие. Так было проще.
Кофейня оказалась маленькой, угловой, с плиткой на полу и вентилятором под потолком, который крутился медленно, разгоняя не воздух, а иллюзию прохлады. Суббота, конец июня, тридцать пять градусов. Полина пришла на десять минут раньше, заказала американо, села у окна.
Глеб опоздал на пятнадцать.
Он зашёл — и Полина увидела его впервые за полгода. Высокий, худой, сутулый. Длинные руки, узкие плечи, лицо с мягкими чертами. Глаза серые, полуприкрытые — вечно выглядит не до конца проснувшимся. Футболка мятая, тёмно-зелёная, с надписью на английском, которую Полина не стала читать. Серые джинсы — те самые или такие же, уже не важно. Щетина — не борода, не чистое лицо, а что-то среднее, как у человека, который каждое утро смотрит в зеркало, думает «надо бы побриться» и не бреется. Тёмные круги под глазами. Потерянный взгляд.
Он сел напротив. Положил руки на стол — длинные пальцы, обгрызенные ногти. Раньше он не грыз ногти. Или грыз, и она не замечала.
— Ну, привет, — сказал он.
— Привет.
— Как ты?
Полина сделала глоток кофе. Американо здесь средний — не горький, не кислый, никакой. Как разговор, который они собирались вести.
— Нормально. Ты хотел поговорить — говори.
Глеб помолчал. Потёр переносицу — жест, который она знала наизусть. Так он делал, когда тянул время. Когда не хотел начинать. Когда ему казалось, что если помолчать подольше, то необходимость говорить рассосётся сама.
— Полин, мне... ну... — Он опустил глаза. — Мне нужно где-то пожить. Временно. Пока не разберусь с работой. У Жанны — невозможно. Она... ну, ты, наверное, знаешь. Она звонила тебе.
— Знаю.
— Она сумасшедшая. Орёт. Контролирует. Звонит пятнадцать раз в день. Требует, чтобы я «участвовал в её жизни». — Он произнёс это с кавычками в голосе, как цитату. — Я не могу так. Мне нужно пространство.
Полина слушала.
Глеб говорил о Жанне с раздражением. Не с тем тихим, привычным раздражением, которое бывает между людьми, прожившими вместе годы, а с обидой. С обидой ребёнка, который выпросил игрушку, сломал и теперь злится, что она не работает.
Жанна «затеяла», Жанна «спровоцировала», Жанна «разрушила». Глеб не произнёс ни разу «я». Не сказал «я выпил», «я пошёл за ней», «я не остановился». Он говорил так, будто всё случилось с ним, а не по его решению. Будто он — зритель, а не участник.
И Полина вдруг услышала в его голосе то, чего не слышала раньше. Или слышала, но не хотела распознавать.
Он не скучал по ней.
Не по Полине. Не по их совместным вечерам, не по горам (он с ней и не ходил последние годы), не по разговорам (их давно не было), не по близости (она и так была формальной). Он скучал по квартире. По дивану. По тишине. По тому, что рядом был человек, который тянул всё на себе — маршруты, счета, ужины, ремонт, — и не просил ничего взамен. Не контролировал. Не требовал «участвовать». Просто был. Как стена, как пол, как кран с водой.
Полина допила кофе. Поставила чашку. Посмотрела на Глеба — прямо, без выражения.
— Нет.
Глеб поднял глаза.
— Полин, ну я серьёзно...
— И я серьёзно. Нет.
— Мне некуда, ты же понимаешь. Мать в Армавире, я не поеду туда...
— Это не моя проблема, — сказала Полина. Голос ровный, спокойный. Без злости. — Давно не моя.
Она встала. Надела рюкзак — не горный, обычный, городской, с которым ходила на работу. Глеб смотрел на неё снизу вверх, и в его лице читалась растерянность. Чистая, детская. Растерянность человека, которому впервые сказали «нет» — и он не знает, что с этим делать.
— Полин...
— Удачи, Глеб.
Она вышла из кофейни.
На улице жара плыла над асфальтом волнами. Большая Садовая гудела: машины, люди, кто-то с мороженым, кто-то с коляской, кто-то орал в телефон «Ну я же сказал, к пяти!». Обычная суббота, обычный южный город, обычная жизнь.
Полина шла по тротуару и чувствовала не облегчение. Тяжесть. Тупую, давящую, как духота перед грозой. Потому что сказать «нет» бывшему мужу — это не победа. Это не момент силы и не торжество справедливости. Это просто конец чего-то, что надо было закончить давно. Как вырвать зуб, который болел полгода: не больно, не легко — пусто.
Дома она переоделась, выпила воды, села на балконе. Пластиковые ящики со снаряжением, сушилка, запах нагретого бетона. Через пять дней — горы.
Вечером — звонок. Номер знакомый. Жанна.
— Он сказал, что ходил к тебе, — голос злой, высокий, на грани срыва. — Что ты его позвала, а потом выгнала. Зачем ты его дразнишь? Зачем?
Полина секунду помолчала. Потом сказала:
— Я его не звала. Он сам написал. Я сказала нет. Всё.
— Ты врёшь! Он не мог сам...
Полина прервала звонок. Открыла контакт. Добавила в чёрный список. Положила телефон на стол.
Потом взяла маршрут похода. Разгладила. В графе «количество участников» стоял прочерк — она заполняла форму для МЧС, на случай регистрации маршрута. Полина взяла ручку и вписала: «1».
Один. Без плюсов, без звёздочек, без «может быть, присоединится».
Один — и это нормально.
Карниз
Рюкзак двадцать два кило. Трекинговые ботинки, разношенные, с потёртостями на мысках. Палатка-однушка, спальник, каримат. Горелка, два баллона, кружка, ложка-вилка. Еда на пять дней в зиплоках с подписями: «день 1 обед», «день 2 ужин», «день 3 перекус». Аптечка, пластырь, свечка — молнию на спальнике она всё-таки натёрла.
Четвёртое июля. Полина стояла у машины на парковке в Красной Поляне, затягивала лямки рюкзака и чувствовала, как тело привычно подстраивается под вес: плечи чуть назад, спина прямее, шаг короче. Словно рюкзак — не груз, а часть тела, которая на время отлучалась и теперь вернулась на место.
Утро. Горный воздух — прохладный, с запахом пихты и сырой земли. После ростовской духоты — как стакан холодной воды.
Она пошла.
Первые три часа — лес. Тропа набитая, маркированная, с корнями, которые цепляют ботинки, и камнями, по которым приходится переступать. Пихты стоят плотно, стволы прямые, кроны высоко. Свет — пятнами, рваный. Ручей — слева, потом справа, потом снова слева. Полина шла ровно, не торопясь. Палки — тук-тук-тук — выбивали ритм на камнях.
Она ни о чём не думала. Вернее — думала обо всём сразу, но не удерживала ни одну мысль. Они проходили через голову, как облака через ущелье: появлялись, тянулись и уходили.
Жанна с запиской. Глеб с его «ок». Кофейня на Большой Садовой. Вера на подоконнике. Черешня в пакете. «Он говорит, что это я ему жизнь сломала». «Это у него вместо "доброе утро"».
Тук-тук-тук. Корни, камни, ручей.
К полудню лес кончился. Тропа вышла на субальпийский луг — высокая трава, цветы, простор. Небо стало ближе и больше. Впереди — хребет, серый с прожилками снега, и карниз — длинная ровная полка над обрывом, откуда видно всё.
Полина поставила палатку на краю площадки к четырём часам. Ровная поляна, камни, рододендрон — уже отцвёл, но листья мясистые, зелёные. Внизу — долина, далеко-далеко, и облака — ниже неё. Ниже палатки. Ниже ботинок. Словно кто-то разлил молоко по дну ущелья, и оно медленно движется, густое, бесшумное.
Ветер. Тишина, от которой звенит в ушах. И — никого.
Полина достала горелку, налила воды из ручья, поставила кипятиться. Пока грелась вода, она сидела на камне и смотрела вниз. Не думала — смотрела. Горы не требуют мыслей. Они требуют присутствия. Просто быть. Просто сидеть. Просто дышать, и слушать ветер, и чувствовать, как пальцы на ногах гудят от подъёма, и это правильная, честная усталость — не та, от которой хочется лечь и не вставать, а та, от которой хочется жить дальше.
Чай в кружке. Горячий, без сахара, с привкусом горного ручья. Полина обхватила кружку обеими руками — вечером на высоте холодно, даже в июле — и сделала глоток.
Здесь нет сигнала. Нет звонков. Нет Жанны, нет Глеба, нет чёрного списка, нет записок в почтовом ящике, нет неизвестных номеров, нет кофейни на Большой Садовой. Есть — камень, облака, ветер, чай, гудящие ноги и тишина.
И она почувствовала, как что-то внутри медленно отпускает. Не рывком — медленно, как отпускает мышца после долгого напряжения. Не прощение. Не забвение. Не примирение. Скорее — принятие расстояния. Между ней и тем, что было. Между ней сегодняшней — и той, которая десять лет жила рядом с человеком, не желавшим ничего. Между ней — и треугольником, в котором две женщины крутились вокруг одного мужчины, а мужчина лежал на диване и ждал, пока всё решится само.
Она больше не внутри этого. Она — здесь. На карнизе. Одна. И это — нормально.
На второй день к ней подошёл мужчина с соседней стоянки.
— Спичек не найдётся? Зажигалка сдохла.
Невысокий, бородатый, обветренный. Руки крепкие, загорелые. Рюкзак тяжёлый — она прикинула на глаз: килограммов тридцать. На ногах — трекинговые ботинки, разношенные, с потёртостями. Свой человек.
— Спички есть, — сказала Полина и достала из кармана герметичный пакет.
Он прикурил горелку, вернул спички. Постоял. Посмотрел на облака внизу.
— Первый раз здесь?
— Нет. Третий.
— Одна?
— Одна.
Он кивнул. Не удивился, не восхитился, не стал говорить «ого, ну ты смелая». Просто — кивнул. Как будто это нормально. Как будто так и должно быть.
— Я на Пик Бзерпи завтра, — сказал он. — Вечером заварю чай, если хочешь — заходи.
— Спасибо. Посмотрим.
Он усмехнулся, кивнул и ушёл к своей палатке.
Полина проводила его взглядом. Подумала: «Нормальный». И улыбнулась — впервые за долгое время не по привычке, не из вежливости, не потому что кто-то ждал улыбки, — а потому что захотелось.
Кажется, это была первая улыбка за полгода, которая ничего не стоила.
На пятый день она спустилась.
Тропа вниз — всегда тяжелее, чем вверх. Колени, ступни, инерция рюкзака. Но тело работало ровно, и Полина шла, не останавливаясь, три часа — через лес, через луг, через мост над рекой, до парковки.
У машины она сняла рюкзак, прислонила к бамперу, вытянула ноги. Села на корточки, потом — на землю, прямо на траву. Посидела минуту. Две. Потом достала телефон и включила.
Экран загрузился. Полоски связи. Уведомления полезли одно за другим.
Три сообщения от Веры, которые та отправила ещё утром. «Как ты?», «Напиши, когда спустишься», «Черешню тебе оставила у двери».
Одно — от мамы. «Полинка, позвони, когда сможешь».
Два рабочих: водитель просит перенести маршрут, бухгалтерия прислала акт.
Остальные — от незнакомого номера. Нового. Жанна завела второй.
Полина открыла первое сообщение.
«Он ушёл. Собрал вещи и уехал к матери в Армавир. Ты довольна?»
Дальше — ещё с десяток сообщений. Полина пробежала глазами. «Это из-за тебя», «ты его настроила», «ему стало плохо из-за твоих слов», «зачем ты с ним встречалась». Потом — тише: «я не понимаю, что мне теперь делать», «у меня съёмная квартира и кредит за машину», «мне тридцать один год и у меня никого». Последнее — без текста, только точка.
Полина стояла на поляне у начала тропы. Рюкзак у ног. Солнце за спиной. Трава — тёплая, сухая, с запахом лета и пыли. Где-то в лесу стучал дятел. Над парковкой — стрекозы.
Она прочитала последнее сообщение ещё раз. Точка. Просто точка.
И не почувствовала ни радости, ни удовлетворения, ни жалости, ни злости. Подумала: «Ну вот и всё». Не как итог — как констатация. Как отметка на маршруте: «контрольная точка пройдена». Не финиш. Не победа. Просто — дальше.
Удалила сообщения. Все. Добавила новый номер в чёрный список. Закинула рюкзак в багажник.
В машине, на пассажирском сиденье, лежала зажигалка. Чёрная, пластиковая, дешёвая. Глеба. Он оставил её, наверное, ещё тогда — до всего. Полина и не замечала: она не курила, на пассажирское сиденье не садилась, а зажигалка лежала в углу, прижатая к спинке, и ждала.
Полина взяла её. Повертела в пальцах. Лёгкая, пустая — газ давно кончился. Секунду подержала, потом опустила стекло и кинула в урну на стоянке. Несильно, без замаха. Как кидают фантик от конфеты — не потому что злишься на конфету, а потому что она закончилась.
Завела двигатель.
Ростов — семь часов пути. Дорога через степь, через выгоревшую июльскую траву, через мосты и развязки. Небо чистое, высокое, без единого облака. Кондиционер на двойке, радио тихо — привычка от бабушки.
Впереди — ничего определённого. Квартира на Космонавтов, алоэ на подоконнике, засохшая лаванда. Работа в понедельник. Маршруты, накладные, водители. Верина черешня у двери.
И это — впервые за долгое время — нормально. Не «нормально» как у Жанны, которая прикрывала этим словом пустоту. А нормально — как есть. Как трава, как дорога, как степь за окном. Без обещаний, без надежд, без вопросов. Просто — дальше.