Всю жизнь я была мамой, дочкой и начальником. В день 45-летия меня уволили , я стерла все статусы и стала просто студенткой. Мой кризис среднего возраста стоил миллионы
После её побега Марк не исчез. Он изменил тактику. Исчезли дерзкие намёки и открытые признания. Вместо этого появилось тихое, неотступное присутствие. Он сидел через два ряда на лекциях, и она чувствовала его взгляд на себе, как прикосновение. Он продолжал помогать с проектом, но его объяснения стали предельно деловыми, без привычных шуток. И от этой холодной вежливости становилось ещё больнее.
Он будто ждал. Ждал, когда её защита даст трещину.
А защита трещала по швам. Отчёт по тому самому странному сигналу был почти готов, но последний кусок головоломки не сходился. Она просиживала в лаборатории до ночи, и Артём Сергеевич, задерживаясь на кафедре, иногда заглядывал, молча ставил рядом с ней чашку чая и так же молча уходил. Его молчаливая поддержка была похожа на броню — надёжная, но холодная и тяжелая. А ей вдруг до боли захотелось тепла. Безумного, нелогичного, того, что предлагал Марк.
Однажды вечером она снова одна корпела над графиками. В лаборатории было тихо, только гудел сервер. Дверь открылась. Она не обернулась, думая, что это Артём Сергеевич.
— Нашла свою аномалию?
Голос был молодой, напряжённый. Марк.
Она вздрогнула, но не подняла глаз.
— Почти. Не хватает одной детали.
Он подошёл, облокотился о её стол. Слишком близко.
— Я знаю, что не хватает. Хотите, подскажу?
Теперь она посмотрела на него. Его лицо было серьёзным, осунувшимся. В глазах — та самая боль, которую он больше не пытался скрывать за ухмылкой.
— Зачем, Марк? Зачем ты это делаешь?
— Потому что не могу иначе, — просто сказал он. — Потому что вижу, как ты сжигаешь себя на этой работе. Потому что мне больно смотреть, как ты хоронишь себя заживо в цифрах и формулах. Ты же живая! Дышишь, страдаешь, чувствуешь! Зачем ты это прячешь?
— Я не прячу! Я делаю то, зачем пришла!
— Врёшь! — его голос сорвался, он ударил ладонью по столу. — Ты пришла сюда, чтобы сбежать! От сына, от возраста, от своей несложившейся жизни! И ты сбежала. Молодец. Но теперь ты заперлась в новой клетке! В клетке «серьёзной студентки», «перспективного исследователя»! Ты боишься сделать лишний шаг, чтобы не развалиться! Но ты уже разваливаешься, Ленчик! Я вижу!
Слёзы снова подступили к её глазам, горячие и предательские. Он видел слишком много. Слишком глубоко.
— Уйди, Марк, — прошептала она, сжимая веки.
— Нет. Я уже уходил. После твоего побега. Я пытался забыть. Не вышло. — Он опустился перед её креслом на колени, заставив её встретиться с ним взглядом. — Слушай. Я не прошу тебя выйти за меня. Я не прошу тебя бросить всё. Я прошу… дай нам шанс. Просто быть рядом. Говорить. Смеяться. Смотреть на звёзды не через графики, а через стекло машины где-нибудь за городом. Жить. Хоть немного. Разве ты не заслужила хоть немного настоящей жизни?
Его слова были такими искренними, таким чистым, юношеским воплем души, что её собственная душа затрепетала в ответ. Это было так заманчиво. Сдаться. Упасть в эту бездну страсти и азарта. Перестать быть сильной, взрослой, правильной. Стать просто женщиной, которую безумно хочет красивый, умный, пылкий юноша.
Она протянула руки, коснулась его щеки. Он замер, затаив дыхание, положил голову на её ладони, в его глазах вспыхнула надежда. Она погладила его по голове.
И тут её взгляд упал на экран. На тот самый не сходящийся график. И она вдруг поняла. Поняла, в чём ошибка. Не в данных. В подходе. Она искала сложное объяснение, а ответ лежал на поверхности. Нужно было просто посмотреть под другим углом.
Она медленно и неохотно убрала руки.
— Марк, — её голос звучал тихо, но твёрдо, как сталь, закалённая в горниле её собственных сомнений. — Ты подарил мне чувство, что я жива. Что я ещё могу зажечь чей-то взгляд. Что во мне есть что-то, кроме долга и усталости. И я буду вечно тебе благодарна за это. Это был самый дорогой подарок за последние… двадцать лет.
Она встала, отодвигая кресло, создавая между ними расстояние.
— Но мы в разных точках орбиты. Ты — в начале полета. У тебя полные баки топлива, вся Вселенная впереди, и ты готов рискнуть всем, даже разбиться, ради яркой вспышки. И это прекрасно. Так и должно быть в двадцать один год.
Она сделала паузу, глотая воздух, чувствуя, как с каждым словом внутри что-то безвозвратно ломается и что-то новое, крепкое, выстраивается.
— А мне… мне сорок пять. Мой корабль старый, изношенный, и я только-только, с невероятным трудом, начала менять его траекторию. Сливать старый балласт, ставить новые, хрупкие паруса. Если я сейчас дам резкий импульс, если брошусь в твой безумный, красивый вираж… я не выдержу. Я развалюсь на куски. Не от любви. От несовместимости скоростей. Тебе нужна сверхновая. А мне… — её голос дрогнул, — а мне сейчас нужна просто устойчивая орбита. Чтобы не упасть и не развалиться. Чтобы наконец-то лететь своей дорогой, а не падать туда, куда затягивает гравитация прошлого или… или ослепительная вспышка сверхновой чужой молодости.
Марк поднялся с колен. Его лицо было бледным, глаза блестели от невыплаканных слёз.
— Значит, это отказ. Окончательный.
— Да. Ты правильно всё понял. Это правда, — поправила она. — Самая горькая и самая честная правда, которую я могу тебе сказать. Я не могу быть твоей авантюрой. И не хочу, чтобы ты был моим спасением. Ты заслуживаешь девушку, которая будет носиться с тобой по всей Вселенной, а не ту, которую нужно осторожно вести, как хрустальную вазу, чтобы не треснула.
Он долго смотрел на неё, и в его взгляде бушевала буря: обида, горечь, понимание и что-то похожее на уважение.
— Грустненько, — хрипло выдохнул он. — Просто грустно, что правда всегда такая… взрослая и некрасивая.
— Да, — согласилась она. — Это так.
— Я… я, наверное, не смогу просто дружить, — сказал он, отворачиваясь. — Это будет больно.
— Я знаю. И я не буду тебя держать. Лети, Марк. Ищи свои звёзды. Настоящие. Ты их обязательно найдёшь.
Он кивнул, не глядя на неё, и вышел из лаборатории. Дверь закрылась с тихим щелчком. На этот раз — навсегда.
Елена опустилась в кресло. Истерики не было. Была пустота. Глухая, просторная, как космос после взрыва звезды. В ней не было ни боли, ни радости. Было принятие.
Она повернулась к монитору. К тому самому графику. И, с чистым, холодным умом, начала вносить правки. С другим подходом. С нового угла. Через час работа была закончена. Аномалия обрела объяснение. Не громкое открытие, но красивое, элегантное решение. Как и её собственный выбор.
Она отправила отчёт Артёму Сергеевичу на почту. И написала в конце: «Спасибо за задачу. Она научила меня смотреть под другим углом не только на данные, но и на себя».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Зачёт. И по задаче, и по выводам. Завтра в восемнадцать, если свободны, обсудим продолжение. А.С.»
Она закрыла ноутбук. Вокруг была тишина. Внутри — тишина после бури. Она выбрала свою траекторию. Тяжёлую, одинокую, но свою. И впервые за много лет почувствовала не страх перед полётом, а тихую, уверенную тяжесть корабля, который наконец-то летит туда, куда решил его капитан.
Через несколько дней после холодного разговора с Марком, Елена получила официальное приглашение. Конверт из деканата, на бланке: «Ежегодный профессорский вечер. Приглашаются сотрудники и отличившиеся студенты». Её фамилия была вписана. Отличившаяся. Это слово грело.
Она колебалась. Это был чужой мир — мир мудрых седин, степенных разговоров, классической музыки. Но Артём Сергеевич, встретив её в коридоре, спросил сухо:
— Вы пойдёте? Это хорошая возможность пообщаться с людьми, которые могут быть полезны для вашего проекта.
— Я… не уверена. У меня нет подходящего платья, — солгала она, чувствуя себя школьницей.
— Ерунда, — отрезал он. — Приходите как есть. Восемь вечера, актовый зал.
Она пришла. Надела единственное своё элегантное тёмно-синее платье, купленное когда-то для корпоративов. В зале играл небольшой оркестр, пахло кофе и дорогими духами. Она стояла у стены, чувствуя себя не в своей тарелке. И тут увидела его.
Артём Сергеевич был в строгом тёмном костюме. Он разговаривал с группой коллег, но его взгляд, скользнув по залу, нашёл её. Он кивнул, извинился перед собеседниками и направился к ней.
— Вы пришли. Хорошо, — сказал он. В его взгляде не было привычной строгости, скорее — одобрение. — Не стоит стоять в углу. Вы здесь не гостья. Вы — часть среды.
— Я не знаю, о чём с ними говорить, — призналась она тихо.
— Говорите о науке. Или просто слушайте. Иногда это полезнее.
Он представил её нескольким профессорам. «Наша перспективная студентка, работает над интересной аномалией». Её засыпали вопросами. И она отвечала. Сначала робко, потом всё увереннее. Она видела, как меняются их лица — от вежливого любопытства к настоящему интересу. Артём Сергеевич стоял рядом, молчаливый, но его присутствие было щитом.
Прозвучали первые аккорды вальса.
— Танцуете? — неожиданно спросил он.
— О боже, нет. Я не умею. Лет двадцать не танцевала.
— Это как езда на велосипеде, — сказал он, и в уголках его глаз дрогнули морщинки, похожие на улыбку. — Если, конечно, не боитесь, что профессор наступит вам на ногу.
Он протянул руку. Это был не вопрос. Это было решение. Она, замирая, положила свою руку ему на ладонь. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.
Он вёл её уверенно, чуть сдержанно. Она ступала неуверенно, боясь ошибиться.
— Расслабьтесь, — тихо сказал он, его голос звучал прямо над её ухом. — В танце, как в физике, главное — чувствовать ритм и доверять партнёру.
И она расслабилась. Позволила музыке и его уверенным рукам вести себя. Они кружились, и мир вокруг превратился в лёгкое, золотистое пятно. В этот момент не было ни возраста, ни статусов, ни прошлого. Была только музыка и невероятное чувство покоя, исходящее от этого молчаливого, строгого человека.
Танец закончился. Они замерли. Аплодисменты растворились в воздухе. Он не отпускал её руку сразу. В его глазах, обычно таких ясных и холодных, было что-то сложное, тёмное, неуловимое. Он смотрел на неё, будто видел не студентку, а женщину. И в этом взгляде было столько накопленной, сдержанной одинокой нежности, что у неё перехватило дыхание.
Он наклонился. Медленно. Не для поцелуя в щеку. Его движение было другим — целеустремлённым, мужским. Она замерла, парализованная. Это было то, чего она боялась и… возможно, ждала. Глухое признание равенства. Переход черты.
И в последнее мгновение, когда его дыхание уже коснулось её губ, она резко отпрянула. Не от страха или отвращения. От леденящего ужаса потерять только что обретённое равновесие.
— Нет, — выдохнула она, и её рука сама легла ему на грудь, создавая барьер. — Артём Сергеевич… нет.
Он замер. Не с обидой. С глубочайшим, шокирующим изумлением. Он отступил на шаг, мгновенно вернув себе контроль, но в его глазах ещё плескалась отступившая волна чувств.
— Простите, — сказал он, и его голос был глухим, механическим. — Я… допустил ошибку в расчётах.
— Вы не ошиблись, — тихо сказала она, всё ещё чувствуя дрожь в коленях. — Вы увидели то, что есть. Но я… я не могу. Не сейчас. Может быть, потом, или... никогда.
Она смотрела ему прямо в глаза, глотая ком в горле.
— Вы стали для меня… самым важным человеком здесь. Опорой. Учителем. Другом. Вы дали мне понять, что я могу быть не только матерью и дочерью. Что мой ум что-то стоит. Если я позволю этому… — она махнула рукой между ними, — случиться, всё снова смешается. Я снова стану кем-то: чьей-то женщиной. А мне нужно побыть просто Леной. Студенткой. Исследователем. Пусть ненадолго. Пусть это эгоистично. Но мне нужно научиться держаться на плаву одной.
Он слушал, не перебивая. Его лицо было маской, но в глазах шла борьба. Боль, разочарование, и — медленное, трудное понимание. Он кивнул, будто принимая сложные данные эксперимента.
— Вы правы, — произнёс он наконец, и голос его обрёл прежнюю, слегка металлическую твёрдость. — Это мудро. И очень… одиноко.
— Зато честно, — сказала она, и губы её дрогнули.
— Зато честно, — повторил он. Потом сделал шаг назад, окончательно восстанавливая профессиональную дистанцию. — Ваш отчёт по проекту я принял. Завтра в десять у меня на кафедре — совещание по дальнейшей работе. Будьте готовы к вопросам.
— Хорошо. Спасибо.
Он кивнул и, не оглядываясь, растворился в толпе гостей, снова став неприступным профессором Соколовым.
Елена осталась стоять одна на опустевшем паркете. Вокруг звучали смех, музыка, но для неё всё стихло. Она одновременно чувствовала огромное облегчение и пронзительную, щемящую грусть. Она только что добровольно отказалась от двух мужчин. От страсти и от покоя. И осталась в пустоте. Но в этой пустоте не было паники. Была тишина. Тяжёлая, звонкая, но её собственная. Тишина её собственного выбора.
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если нет комментариев и лайков у статьи, нет донатов, не будет и продолжения...
Начало истории выше, а продолжение ниже по ссылке