Я получила наследство в 45. Вместо виллы на море я подала документы на физфак. Мой сокурсник был младше моего сына. Мой преподаватель старше. Я выбрала третий путь
— Елена Викторовна, мы ценим ваш многолетний вклад. Но оптимизация штата… вы сами понимаете. Глобальные тренды.
Голос директора по персоналу был гладким, как отполированный камень. Он скользил по её сознанию, не задерживаясь. Елена смотрела не на него, а на кактус на подоконнике его кабинета. Колючий, неприхотливый, переживший уже несколько таких «оптимизаций». Ей вдруг дико захотелось его потрогать. Уколоться.
— Понимаю, — сказал её собственный голос, ровный, деловой. Тот самый, которым она двадцать лет вела переговоры. — Пакет компенсаций меня устраивает.
Она поставила подпись. Быстро, чтобы не передумать. Чтобы не вцепиться в край стола и не закричать: «Я строила этот отдел! Я здесь с нуля!»
— Отличный профессионализм до конца, — почти с восхищением констатировал кадровик. — Удачи в новых начинаниях.
Новые начинания. В сорок пять. Елена вышла из офисного центра в хмурый осенний день. Дождь моросил мелкой, назойливой пылью. Она стояла под крышей, сжимая файлик с документами, и ждала, когда нахлынет что-то большее. Боль. Паника. Злость. Но внутри была только густая, ватная тишина. Пустота после долгого, изматывающего шума.
— Да и пошли вы все...
Вечером в её квартире, пахнущей лекарствами и тщетными надеждами, ждал привычный ад. Голос матери из спальни, слабый, пронзительный:
— Лена! Лена, ты? У меня опять бок колет… И капли эти, новые, они не помогают, только во рту горечь…
Она шла, на ходу сбрасывая пальто. Укладывала маму, давала таблетки, терпела её капризные жалобы.
Через полчаса позвонил сынуля.
— Мам, привет. Давно хотел сказать, но в глаза боюсь. Скажу по телефону. Слушай, у нас с Катькой, ну ты её видела, мне кажется, всё серьёзно. Я думаю, скоро тебе придётся познакомиться с её родителями. И… нам бы квартиру снимать с ней. Небольшую. Или купить даже. В ипотеку. Ипотеку, конечно, мы сами будем платить, но первоначальный взнос… ты же нам поможешь?
— Матвей, имей совесть, откуда деньги, да и .... я сегодня… меня сократили, я безработная теперь, — сказала она тихо, прислонившись лбом к холодному стеклу балконной двери.
Пауза. Не долгая.
— Офигеть. Ну, это же не конец света. У тебя же есть накопления? И тётя Ирина тогда оставила… ты же говорила на чёрный день, там наверное не сильно много, но на первый взнос хватит. Ты подумай, ладно? Я завтра позвоню.
— Вы молодёжь только о себе и думаете! — Подумала она, но сказать не успела, сын положил трубку первым.
Она опустила телефон. Сберкнижки. Накопления. Которые таяли на лечение родителей. На его институт. На его же «стартап» три года назад. Который провалился. И не принёс ни копейки. А что до денег родственницы, умершей несколько лет назад и завещавшей свои крохи любимой племяшке Леночке, небольшую сумму на учёбу. Пусть лежат. Тёти Ирины деньги… на "Чёрный день". Но она же была не богатой. Мы даже не смотрели на сумму, просто они копятся под проценты и это как на "Чёрный день". На похороны, не больше.
— Или сегодня уже "Чёрный день" ?
Она потянулась к старой шкатулке на книжной полке. Там, среди маминых брошек, лежали толстые тетради в кожаном переплёте. Дневники тёти Ирины. Сумасшедшей, по мнению семьи, старой девы, которая всю жизнь проработала библиотекарем и тратила всё на книги и странные поездки к заброшенным обсерваториям. Елена открыла верхнюю. Крупный, размашистый почерк.
- Сегодня видела падение метеорита. Вернее, его след. Миллиарды лет он летел через всю Вселенную, чтобы сгореть в нашей атмосфере за пару секунд. И никто, кроме меня, его не видел. Какая страшная и прекрасная расточительность. Леночке своей оставила деньги. Не на дом, не на свадьбу. На телескоп. Или на билет куда-нибудь, откуда видно Млечный Путь без городской засветки. Если, конечно, у неё хватит дури. А дури, боюсь, в нашей семье хватило только мне одной.
Слёзы, которых не было в офисе, хлынули потоком. Они капали на пожелтевшие страницы, размывая синие чернила. Тихие, горькие, бесшумные. Она рыдала над глупостью тёти, над своей собственной жизнью, над метеоритом, который сгорел зря.
На следующий день она пошла в банк. Узнать про «смешную» сумму.
Менеджер, юная девушка с безразличным лицом, вывела цифру на экран.
Елена перечитала её. Потом ещё раз.
— Здесь… ошибка, — прошептала она.
— Нет, всё верно. С учётом капитализации процентов за пятнадцать лет. Ваша тётя была… э-э-э… дальновидной вкладчицей. И копила она всю жизнь.
Сумма не была смешной. Она была оглушительной. Её хватило бы на десять первоначальных взносов для Матвея. На сиделку для мамы на годы вперёд. На безбедную старость. На новую, ещё более успешную карьеру.
Сердце заколотилось с непривычной, болезненной силой. Не от радости. От страха. От тяжести. Ещё одна ответственность. Ещё один груз.
Она шла домой, и цифры плясали у неё перед глазами, смешиваясь со словами тёти.
- Если, конечно, у неё хватит дури.
Дома её ждал сын. Не по телефону, а во плоти. Сидел на её диване, смотрел её же телевизор.
— Ну что, мам, созрела? — спросил он, не отрываясь от экрана. — Я тут уже район присмотрел. Не центр, конечно, но…
— Матвей, — перебила она. Голос звучал хрипло, непривычно. — Сколько тебе лет?
Он обернулся, нахмурился.
— Ты чего? Двадцать три. Знаешь же.
— Двадцать три, — повторила она. — А я в твоём возрасте уже тебя носила под сердцем и работала на двух работах.
— Ну и что? Времена другие. Ты сама говорила, чтобы я не торопился. Я то перегорю.
— Я говорила много чего. — Она подошла к окну, отвернулась. — Я получила наследство. Большое.
Он встрепенулся. Вскочил.
— Вот! Вот видишь! Я же говорил, что всё образуется! Сколько?
— Достаточно, — сказала она резко, обернувшись. — Достаточно для тебя. И достаточно для меня.
— Для чего это — для тебя? — его лицо стало недоуменным, почти обиженным.
— Чтобы начать всё с чистого листа.
Он засмеялся. Коротко, нервно.
— Мам, ну ты чего. Какой чистый лист? Тебе сорок пять. Тебе надо думать о пенсии, о маме, о… о внуках, в конце концов! Ты сдурела?
Последнее слово повисло в воздухе. *Сдурела*. Как тётя Ирина.
— Возможно, — тихо ответила Елена. — Но я уезжаю. На всё лето. А осенью… осенью я поступаю в университет.
Он смотрел на неё, будто она внезапно заговорила на китайском. Его лицо, такое родное, исказилось гримасой непонимания и растущей злости.
— В университет? Ты? На кого?! На герантолога?!
— На астрофизика, — выдохнула она и сама испугалась сказанного. Но было поздно. Слова, вырвавшиеся из самой глубины, уже нельзя было взять назад.
Наступила тишина. Глубокая, звенящая. Потом Матвей фыркнул, схватил куртку.
— Да у тебя, мать, крыша поехала в сорок пять, старость не радость! Наследство вскружило мозги. Позвони, когда очухаешься. Только не передумай с деньгами.
Он хлопнул дверью. Она стояла одна посреди своей безупречно чистой, мёртвой гостиной. В ушах гудело. «Сорок пять. Сорок пять. Сорок пять».
Она медленно пошла в свою комнату, к зеркалу. Смотрела на своё отражение: уставшие глаза, первые седые пряди у висков, морщинки у губ, которые появились не от смеха. Женщина на излёте. Женщина, чья орбита была предопределена: досидеть до пенсии у постели больной матери, нянчить внуков, тихо угаснуть.
А потом её взгляд упал на тетрадь тёти, лежавшую на столе. На раскрытую страницу.
- Сорок пять — не конец орбиты, дура. Это точка Лагранжа. Где можно зависнуть и решить — продолжать кружить по старой траектории или дать себе пинка к новой звезде. Бойся, но дай этот пинок! Не сиди. - Сказала она себе.
Елена глубоко вдохнула. Вытерла последнюю слезу с щеки. Подошла к шкафу, достала старую кожаную папку. Папку, в которой когда-то лежал её диплом. Теперь она положила в неё своё школьное аттестат (какой-то невероятной давности), паспорт и распечатанную со скупыми объяснениями страницу банковского сайта.
На следующее утро она ехала в метро не в офис, а на другой конец города. К главному корпусу университета. Её ноги были ватными, ладони ледяными и влажными. Она шла по длинному коридору, мимо стендов со славной историей факультета, мимо портретов серьёзных мужчин, мимо стайки студентов, которые шумно обсуждали что-то, бросив на неё беглый, безразличный взгляд.
Она остановилась перед дверью с табличкой «Приёмная комиссия. Физический факультет». Из-за двери доносились голоса, смех. Мир обычных, молодых, правильно идущих по жизни людей.
Елена подняла дрожащую руку. Её пальцы сжались в кулак. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вырвется из груди и останется тут, на скользком линолеуме коридора, символом её глупости.
Она сделала последний, глубокий вдох. И постучала.
Дверь открыла женщина лет тридцати с очками в тонкой оправе и вечно усталым выражением лица. Она окинула Елену взглядом от макушки до каблуков — деловое пальто, сумка-портфель, — и бровь её поползла вверх.
— Вам куда? Кафедра повышения квалификации в соседнем корпусе.
— Нет, — голос Елены прозвучал хрипло. Она сглотнула. — Я… к вам. В приёмную комиссию. Хочу подать документы.
Женщина замерла на секунду, будто проверяя, не скрытая ли камера. Потом вздохнула.
— Ладно, проходите. Но предупреждаю, сроки подачи на очное почти вышли. И что вы хотите-то?
— Астрофизику, — выпалила Елена, переступая порог.
В небольшой комнате за столом сидели ещё двое: молодой парень, уткнувшийся в монитор, и пожилой мужчина с бородкой, листавший папку. Они подняли на неё глаза. Наступила неловкая тишина.
— Астрофизику, — повторил бородач, откладывая папку. — Бакалавриат?
— Да.
— Ваш аттестат, пожалуйста.
Елена расстегнула портфель дрожащими пальцами. Достала ту самую папку, вынула пожелтевший лист. Мужчина взял его, посмотрел на дату выпуска, медленно перевёл взгляд на неё.
— Объясните, — сказал он без предисловий.
— Что объяснить? — еле выдохнула Елена.
— Это. — Он ткнул пальцем в дату. — Между вашим аттестатом и сегодняшним днём — больше четверти века. Вы понимаете, куда вы пытаетесь поступить? Это не курсы кройки и шитья. Тут математика. Физика. На уровне. У вас есть ЕГЭ? Хотя бы какие-то свежие результаты? ВЫ что-то помните хоть?
— Нет, — прошептала она. В ушах зазвенело. Она была готова на отказ, на насмешки, но не на этот леденящий, профессиональный скепсис. — Но я могу попробовать сдать экзамены. Я готова.
— Готова, — безразлично повторил он. — Вам сколько лет?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Парень за монитором перестал стучать по клавиатуре.
— Сорок пять, — сказала Елена прямо. Пусть знают. Пусть сейчас же скажут «нет» и выгонят. Это будет даже легче.
Бородач снял очки, потер переносицу.
— Милочка… Елена Викторовна, судя по аттестату. Вы в своём уме? Вам нужно работать, семью содержать, о пенсии думать. Какая астрофизика?
В горле у неё встал ком. От несправедливости. От этого «милочка». От того, что её жизнь, её возраст были для них таким непреодолимым аргументом.
— У меня есть семья. И есть пенсионные накопления, — соврала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А ещё есть желание учиться. Это незаконно — по возрасту?
— Незаконно — нет, — вступила женщина в очках, её голос звучал суше, но без открытой насмешки. — Но это бесперспективно. Вы не потяните программу. Вы отнимете место у двадцатилетнего, который имеет шанс стать учёным. Это своего рода - эгоизм.
— Эгоизм? — в голосе Елены прорвалась первая дрожь. — Эгоизм — это двадцать пять лет работать не поднимая головы, хоронить родителей, поднимать сына, а когда наконец появляется шанс поднять голову и посмотреть на звёзды — назвать это эгоизмом?
Она выдержала паузу, глотая воздух.
— Дайте мне хотя бы попробовать. Допустите к вступительным. Если не сдам — уйду и больше не приду. Но даже не дать шанса…
Бородач и женщина переглянулись. Молодой парень тихо сказал, глядя в монитор:
— У нас же есть квота для… лиц старше определённого возраста. Неиспользуемая. По приказу ректора.
— Спасибо, Кирилл, мы в курсе, — отрезала женщина. Она снова посмотрела на Елену, будто оценивая образец стойкого, но бесполезного материала. — Хорошо. Заполняйте заявление. Приносите медсправку, фотографии. Допуск к экзаменам будет. Но предупреждаю — математика и физика. Уровень сложности — для вчерашних школьников, которые только что всё это прошли. Готовьтесь. Или не тратьте своё и наше время.
Елена вышла из кабинета, держа в руках листок-инструкцию. Ноги подкашивались. Она спустилась на первый этаж, нашла пустую скамейку в углу холла и села, закрыв лицо ладонями. Внутри всё дрожало. Не от радости — от колоссального, животного страха. Она только что бросила вызов не просто комиссии, а целой системе.
И ей ответили:
- Ты не впишешься. Ты лишняя.
Из кармана зажужжал телефон. Мама.
— Лена! Где ты? Я есть хочу! И по телевизору ничего не показывают, одни помехи, ты неправильно настроила!
— Хорошо, мам, скоро буду, — автоматически ответила она.
Следом — сообщение от Матвея:
- Мамуль, ты там вообще одумалась? Катя говорит, её родители свободны в субботу. Думаю, пора.
— Да вы меня забодали уже! — Вслух выругалась женщина.
Она отключила звук. Уперлась локтями в колени. Перед глазами стояли лица членов комиссии. Их снисходительность. Их уверенность в её провале. А потом всплыло лицо сына. Его раздражение. Его уверенность, что её место — где-то между холодильником, маминой кроватью, и в очереди на кладбище.
— Всем что-то нужно от меня, а мне не хочется жить? — Произнесла шепотом она.
Слёзы подступили снова, жгучие и бессильные. Она была как тот метеорит из дневника тёти: летела куда-то, не зная куда, и готова была сгореть дотла от одного лишь трения о воздух чужих мнений.
— Эй, вам плохо?
Голос прозвучал прямо над ней. Молодой, насмешливый. Она вздрогнула, резко выпрямилась, смахивая ладонью предательскую влагу с щёк.
Перед ней стоял парень. Лет двадцати, не больше. Джинсы с дырками на коленях, чёрная худи, наушники на шее. Небрежная, почти хищная улыбка.
— Вы только что из приёмной? — спросил он, кивая наверх.
— Да, — буркнула она, стараясь придать лицу деловое, отстранённое выражение.
— И вас, конечно, отшили. Или почти отшили. Старики там консерваторы, — он плюхнулся на скамейку рядом, слишком близко. От него пахло сигаретами и энергетиком. — А что, хотели поступать?
— Это не ваше дело, — отрезала Елена, собираясь встать.
— Астрофизика? — вдруг угадал он. И его улыбка стала шире, увидев её реакцию. — Я так и думал. По глазам. В них звёзды, а сами вы — как после бомбёжки.
— Вы невоспитаны и грубы, — сказала она, поднимаясь.
— Я Марк, — представился он, не двигаясь. — Четвёртый курс, астрофизика. И я не грубый. Я наблюдательный. Вы не первая… э-э-э… зрелая дама, которая пытается штурмовать наши бастионы. Обычно они сдаются после первого же разговора с деканом. Вы — нет. Интересно.
Елена замерла. Он говорил с ней не как с фриком, не как с мамой. А как с… равной.
— Что «интересно»? — не удержалась она.
— То, что вы ещё здесь. Не сбежали в панике. Значит, есть амбиции. Или отчаяние. Часто это одно и то же. — Он встал, закинул рюкзак на плечо. — Если всё-таки поступите — ищите меня. Буду вашим гидом в аду первой сессии. Бесплатно. Мне скучно. Тут все девочки глупенькие.
И он ушёл, насвистывая, растворившись в толпе студентов.
Елена осталась стоять посреди шумного холла. Слёзы высохли. Внутри, вместо страха, зашевелилось что-то новое. Колючее. Злое. Вызов.
«Интересно», — сказал этот мальчишка. Её сын сказал бы «сумасшедшая». Комиссия — «эгоистка». А он — «интересно».
И этого одного слова, этого взгляда, лишённого жалости, оказалось достаточно, чтобы спина сама собой распрямилась.
Она достала телефон. Набрала номер сиделки, которую однажды записала «на всякий случай», но никогда не решалась нанять.
— Алло? Здравствуйте. Мне нужна ваша помощь. С завтрашнего дня. На постоянной основе.
Потом она открыла окно браузера и вбила в поиск: «репетитор по высшей математике. срочно»
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если нет комментариев и лайков у статьи, нет донатов, не будет и продолжения...
Продолжение выше по ссылке