Однушка в Верхнеозёрске, которую Ольга с Дмитрием с такой любовью обустраивали два года, за пару месяцев превратилась в душную камеру. Воздух здесь теперь пах корвалолом и чужой старостью. Лидия Петровна, мама Димы, въехала «ненадолго», пока решается вопрос с её аварийным жильём, но, похоже, пустила корни глубоко и намертво.
— Оля, ну кто так режет морковь? Кусками, как свиньям, — голос свекрови доносился с дивана. Того самого дивана, который они с Димой покупали для себя. Теперь там царила она, обложившись подушками, а молодые ютились на скрипучей раскладушке на кухне.
— Я режу так, как любит ваш сын, — спокойно отозвалась Ольга, хотя внутри всё дрожало.
— Дима терпит, потому что воспитанный. А у тебя ни вкуса, ни хозяйственности.
Вечером пришёл муж. Уставший, с серым лицом. Ольга перехватила его в коридоре, кивнув на кухню:
— Дим, это невыносимо. Она сегодня выкинула мои крема. Сказала, что «химия воняет». Когда это закончится?
Дмитрий отвёл глаза, стягивая ботинки:
— Оль, ну потерпи. Маме тяжело, у неё стресс из-за переезда. Не начинай, прошу.
Его «не начинай» звучало всё чаще. Он словно перестал быть мужем, превратившись в испуганного мальчика. Но настоящий кошмар ждал Ольгу в четверг. Вернувшись с работы пораньше, она застала свекровь у открытого шкафа. На полу валялась пустая коробка из-под обуви.
— Где... где письма? — прошептала Ольга. Там хранились письма от отца, которого не стало пять лет назад, и школьные фотоальбомы.
Лидия Петровна даже не обернулась, продолжая перебирать вешалки:
— Вынесла на помойку. Пылесборники. В твои годы надо о будущем думать, детей рожать, а не в бумажках рыться. Место освобождала.
Ольга кинулась к столу, включила ноутбук. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Папка «Диплом», над которой она корпела полгода ночами, была пуста.
— А это... это зачем?
— Компьютер тормозил. Я почистила. И корзину тоже, — равнодушно бросила свекровь. — Нечего электричество зря жечь ерундой всякой.
В комнату вошёл Дмитрий. Ольга посмотрела на него, ожидая защиты, крика, хоть чего-то.
— Мам, ну зачем ты так? Оля же учится... — вяло промямлил он.
— Учится она! Борщ варить пусть учится! — рявкнула мать.
Внутри Ольги что-то оборвалось. Слёзы, готовые брызнуть из глаз, вдруг высохли, уступив место ледяной ясности. Истерика здесь не поможет. Здесь нужна война. Холодная и расчётливая.
Утром, собираясь на работу, Ольга нарочито громко хлопнула дверью, но сама осталась в тамбуре, бесшумно вернувшись через минуту. Свой телефон с включенным диктофоном она незаметно сунула за стопку книг на полке.
Вечером она прослушала запись. Голос свекрови звучал назидательно и жестко:
— Дима, ты тюфяк. Квартира выплачена, ипотеки нет. Она здесь никто. Надо, чтобы она сама ушла. Сделай жизнь невыносимой. Скажи, что долги у тебя, продавать жильё надо. Или...
Пауза на записи заставила волосы на затылке Ольги зашевелиться.
— Или она может случайно... Ну, поскользнуться. Ступеньки в подъезде крутые, всякое бывает. Страховку получишь, новую квартиру купим, побольше. А то в этой тесно.
Голос Дмитрия прозвучал тихо, с ноткой усталости, но без ужаса:
— Мам, что ты такое говоришь... Грех это.
— Грех — это мать в старости без угла оставлять! — отрезала Лидия Петровна.
Он не остановил её. Не возмутился. Он просто промолчал, допуская саму мысль о «случайности».
На следующий день Ольга не пошла на работу. Она пошла к юристу, а затем в полицию. Заявление об угрозе жизни и здоровью приняли не сразу, но аудиозапись сделала своё дело. Машина правосудия, смазанная неопровержимыми фактами, закрутилась быстро.
Суд был коротким. Лидию Петровну выселили принудительно, как лицо, создающее прямую угрозу проживающим. Более того, городская администрация, получив сведения о судебном разбирательстве и склочном характере «пострадавшей», элегантно отодвинула её очередь на жильё в самый конец списка.
Развод и раздел имущества прошли сухо. Ольга забрала свою долю деньгами, продав квартиру, которая из уютного гнёздышка превратилась в место преступления.
В день отъезда Дмитрий стоял у подъезда. Он выглядел постаревшим лет на десять.
— Оль, может, можно всё вернуть? Я же не хотел... Я просто не мог ей перечить.
Ольга поставила чемодан на асфальт и посмотрела на него как на пустое место.
— Ты не просто не мог перечить, Дима. Ты обсуждал, как выгоднее от меня избавиться. Живи с мамой. Вы друг друга стоите.
Она уехала в другой город, где воздух был чистым, а стены — родными. А Дмитрий остался. Ему пришлось снять крохотную, сырую комнатушку на окраине, куда он перевёз мать. Теперь он каждый день слушал её причитания, видел её вечно недовольное лицо и понимал: это его персональная тюрьма. Тюрьма, которую он построил своим молчанием. И ключ от этой камеры он выбросил сам.