— Твоя дочь меня даже с днем рождения не поздравила, а я должна ей миллион? — я смотрела на мужа, чувствуя, как внутри закипает не злость, а холодное, расчетливое бешенство.
Виктор мерил шагами кухню, словно тигр в слишком тесной клетке. Он задевал бедром стулья, морщился, но не останавливался.
— Таня, ну при чем тут день рождения? Это вопрос жизни! Коллекторы уже звонили её матери, угрожали расписать подъезд. Алинка молодая, глупая, вляпалась в микрозаймы. Там проценты растут, как раковая опухоль. Если сейчас не закрыть — сумма удвоится.
— И хирургом, вырезающим эту опухоль, должна стать я? — я аккуратно, без стука закрыла крышку ноутбука. — Витя, у твоей бывшей есть квартира. У твоей мамы — «гробовые». У тебя — машина. Почему вы шарите в моем кармане?
— Потому что у тебя они лежат! — выпалил он, остановившись напротив. В его взгляде читалась смесь мольбы и права на чужое имущество. — Твое наследство от тетки. Лежит мертвым грузом. Мы же семья! Я все отдам, клянусь. Буду таксовать, возьму подработки. Алина устроится куда-нибудь…
— Куда-нибудь? — я усмехнулась, вспоминая нашу последнюю встречу. — Она полгода «ищет себя». На моем юбилее неделю назад она сидела с таким лицом, будто ей под нос сунули нашатырь, и цедила сквозь зубы гадости про «зажравшихся буржуев». А теперь я должна достать миллион двести тысяч и молча отдать?
— Ты мелочная, — процедил Виктор. — Я не думал, что ты такая. Речь идет о безопасности моей дочери.
— Хорошо.
Муж замер, как вкопанный.
— Правда? Тань, я знал…
— Я дам деньги. Но на двух условиях. Первое: мы едем к нотариусу завтра. Оформляем договор займа под залог доли Алины в квартире её матери. Не вернет деньги через год — я забираю долю.
Лицо Виктора вытянулось, будто я предложила продать почку.
— Ты хочешь у моей бывшей квартиру отжать?
— Я хочу гарантий. Если Алина честная — ей нечего бояться. А второе условие: в субботу у твоей мамы юбилей. Алина при всех гостях встанет и скажет: «Татьяна Сергеевна, я была неправа. Простите меня за хамство. Спасибо, что выручили». Громко. Внятно. В глаза.
На кухне стало слышно, как гудит холодильник и за окном шумит ночной проспект.
— Ты хочешь публичной порки? — голос мужа упал до шепота. — Унизить девочку перед родней?
— Я хочу купить немного уважения. Раз уж в вашей семье это самый дефицитный товар. Решай, Витя. Нотариус и извинения. Или разбирайтесь сами.
Он выскочил из кухни, даже не дослушав. Через минуту из спальни донеслось раздраженное бубнение — он звонил «группе поддержки».
На следующий день мой телефон превратился в горячую линию. Первой позвонила золовка.
— Таня, ты с ума сошла? — начала она без приветствия. — У ребенка трагедия, а ты тешишь самолюбие? Нотариусы, извинения… Ты в своем уме?
— Галя, у тебя есть лишний миллион?
— При чем тут я? У меня двое детей!
— Вот и у меня свои планы. Хотите быть добрыми — скидывайтесь сами. Спасательный круг кидают с берега, а не прыгают с ним на шее в омут.
Вечером пришло сообщение от свекрови: «Танечка, не бери грех на душу. Деньги — дело наживное, а родственные связи рвать нельзя. Помоги девочке, она ведь запуталась».
Я не ответила. Мне было интересно, насколько далеко они зайдут в желании быть щедрыми за мой счет. Виктор ходил чернее тучи, спал на диване, на вопросы отвечал односложно. Он ждал, что я сломаюсь. Что страх потерять мужа перевесит здравый смысл.
Но я смотрела на банковское приложение и понимала: уважение нельзя купить, но спонсировать тех, кто вытирает о тебя ноги, — слишком дорогое удовольствие.
В пятницу вечером Виктор вернулся с работы с видом победителя, который только что выиграл битву, но потерял армию. Он швырнул ключи на тумбочку.
— Можешь подавиться своими деньгами. Мы нашли выход. Без твоих рабских условий.
— Рада за вас. Кто одолжил?
— Мама. Она отдала те деньги, что копила на замену суставов. Сказала, походит еще с палочкой и на обезболивающих, зато внучка будет спать спокойно.
Меня словно ударили под дых. Свекровь едва ходила, каждый шаг давался ей с трудом, она два года откладывала с пенсии на эту операцию.
— Витя, ты позволил матери отдать здоровье? Чтобы закрыть долги великовозрастной девицы?
— А что мне оставалось?! — заорал он, и жила на его шее вздулась. — Жена-то у меня принципиальная! Ей бумажки важнее матери! Это ты виновата! Если бы ты дала, мама бы сделала операцию осенью!
— Я виновата? — я говорила тихо, но слова падали тяжелыми камнями. — Виновата в том, что твоя дочь живет не по средствам? Вы только что ограбили старушку, чтобы Алина могла и дальше играть в красивую жизнь.
— Мы семья! А ты… ты просто чужая.
Он ушел в комнату. Дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте звякнули бокалы.
На юбилей свекрови я не пошла. Сказалась больной. Виктор уехал один. Весь день я представляла эту сюрреалистичную картину: счастливая Алина, спасенная бабушкой, пьет вино, а свекровь, глотая таблетки, накрывает на стол. И вся родня славит доброту бабушки и костерит злую мачеху.
Виктор вернулся за полночь. Я сидела на кухне. Он вошел, и я сразу поняла: случилось нечто непоправимое. Он не злился. Он выглядел как человек, чей дом сгорел дотла.
Он тяжело опустился на табурет и спрятал лицо в ладонях. Плечи его мелко тряслись.
— Витя?
— Алина не приехала, — глухо, будто из-под земли, сказал он. — Мама ждала её весь день. Гости собрались. А она прислала видеосообщение.
— Какое?
Виктор молча протянул телефон. На экране загорелая, веселая Алина в темных очках махала рукой на фоне пальм и бассейна.
«Пап, ба, спасибо за помощь! Я решила, что мне нужно срочно перезагрузиться, у меня дикий стресс. Я в Турции! Долг подождет, коллекторы всё равно в выходные не ездят. Прилечу — разберусь. Люблю, целую!»
Я подняла глаза на мужа.
— Она взяла деньги бабушки… и улетела на курорт?
— Она их не внесла, — голос Виктора сорвался на хрип. — Она забрала наличку у матери и купила горящий тур.
— А долг?
— Висит. И теперь коллекторы звонят не только бывшей, но и маме. Они нашли её номер. Маме стало плохо с сердцем прямо за столом, скорую вызывали. Едва откачали. Предынфарктное.
Он поднял на меня взгляд, полный животного ужаса.
— Тань… Я тебя умоляю. Я на коленях ползать готов. Спаси маму. У неё сердце не выдержит второго приступа. Дай этот проклятый миллион. Я любую расписку напишу, что хочешь сделаю. Я машину продам, но это время займет, а деньги нужны утром!
Я смотрела на мужа и видела человека, который своими руками вырыл эту яму. Мне было жаль свекровь. Искренне, до боли. Но я понимала: любая помощь сейчас — это не спасение, это продление агонии.
— Я не могу дать тебе денег, Витя.
— Почему? Ты же принципиальная, но не жестокая! Мать умирает!
— У меня их нет.
Виктор замер, открыв рот.
— Как нет? Ты же говорила… Вклад…
— Вчера утром, после того как ты сказал, что вы «нашли выход», я закрыла вклад, — спокойно произнесла я. — И перевела все деньги застройщику. Я оформила ипотеку на студию. Первый взнос — миллион двести. Сделка зарегистрирована, деньги ушли на эскроу-счет. Вернуть их нельзя.
Он смотрел на меня, не моргая.
— Ты… купила квартиру? Тайком?
— Не тайком. Я купила себе страховку. Потому что поняла: ваша любовь к Алине — это черная дыра, которая засосет и квартиру, и дачу, и нас с тобой.
— И что мне теперь делать? — прошептал он в пустоту. — Что нам делать?
— Продавать твою машину, Витя. Срочно, перекупам, за полцены. И квартиру твоей бывшей, если придется. Учиться платить за свои ошибки самим.
Я встала и пошла в спальню, оставив его одного на темной кухне. За спиной не было слышно ни звука, только где-то далеко выла сирена скорой помощи. Я не чувствовала торжества. Только горькое осознание: иногда, чтобы не утонуть вместе с близкими, нужно иметь твердую почву под ногами. И ключи от собственной квартиры в кармане.