– Шесть лет, Галина Сергеевна. Шесть лет я ему врала за зарплату и "спасибо", — выдохнула она, и пальцы её вцепились в ремень сумки так, что костяшки побелели.
Смотрю на неё. Женщина лет сорока пяти, может, чуть старше. Пальто приличное, туфли на каблуке, а лицо такое, будто неделю не спала. Глаза сухие, без слёз, но красные по краям. Как у человека, который наревелся до дна и больше нечем.
Она села рядом с дверью. Руки не находят места. То сумку мнёт, то пуговицу на пальто крутит. Я ей билет оторвала, а она даже не посмотрела. Уставилась в окно, но видно, что не улицу видит. Что-то своё.
– Вам нехорошо? — спрашиваю осторожно.
– Мне замечательно, — хмыкнула она. И тут же добавила тише: — Уволили вчера. За один день. После шести лет.
Думаю про себя: ох, родная. Я таких историй слышала, конечно. Но каждый раз что-то внутри ёкает. Потому что знаю, каково это, когда почва уходит.
– Расскажите, если хотите, — говорю ей. — Ехать нам долго.
Она помолчала. Пуговицу свою отпустила. И начала.
Звали её Марина. Работала секретарём у Вадима Олеговича, директора строительной фирмы. Компания небольшая, человек тридцать. Офис на третьем этаже, лифт вечно сломан, кофемашина одна на всех.
– Я пришла туда в двадцатом году, — начала Марина. — Мне тогда тридцать девять было. Думала, временно. Ну, вы понимаете.
Понимаю. Ещё как понимаю. Временное у нас имеет свойство становиться постоянным.
Вадим Олегович оказался мужчиной видным. Костюмы дорогие, часы на руке такие, что стоили как Маринина зарплата за полгода. Улыбка широкая, белозубая. Но глаза холодные, цепкие. Как у торговца на рынке, который прикидывает, сколько ты готов заплатить.
– Первый месяц нормально всё было, — продолжила Марина. — Документы, звонки, отчёты. Обычная работа. А потом начались звонки от жены.
Жена Вадима Олеговича, Ольга, звонила на рабочий телефон. Каждый день. Иногда дважды. И каждый раз один вопрос: "Вадим у себя?"
– Первый раз я просто сказала: "Да, на совещании, перезвонит". И он действительно был на совещании, — Марина пожала плечами. — Ничего такого.
Но уже через неделю Вадим Олегович подошёл к её столу. Закрыл дверь кабинета. Сел на край стола, близко, и заговорил тихо.
– Марина, у меня к вам просьба. Когда Ольга звонит, говорите, что я на совещании. Или на объекте. Или у подрядчиков. Неважно что. Главное, что занят, — проговорил он, не мигая.
– А если она спросит, когда вернётесь? — уточнила Марина.
– Скажите: "Не могу знать, Вадим Олегович не предупредил", — отрезал он. И добавил: — Буду благодарен.
Марина тогда подумала: ну, мало ли. Бывает. Не её дело.
Слушаю и думаю: вот тут и начинается. Когда «не моё дело» превращается в болото.
Первый год прошёл без особых проблем. Ольга звонила, Марина отвечала заученное: "На совещании", "На объекте", "Уехал к подрядчикам". Ольга вздыхала и клала трубку. Иногда просила передать, чтобы перезвонил. Иногда нет.
Марина не задавала вопросов. Но понимала. К концу первого года уже всё понимала. Потому что видела, как Вадим Олегович уезжает "на объект" в свежей рубашке, с одеколоном, от которого на весь коридор несёт. И возвращается через три часа с чужим длинным волосом на пиджаке.
– Я же не слепая, — процедила Марина. — Какой объект в семь вечера? Какие подрядчики в субботу?
Но молчала. Потому что зарплату платили вовремя. Потому что работу найти в сорок лет не так просто. Потому что ипотека, сын в колледже, мать на пенсии. Три причины молчать. Три цепи на шее.
– И вот так день за днём, — Марина стиснула зубы. — Четыре-пять звонков в неделю от Ольги. Я считала. За первый год набралось больше двухсот раз. Двести раз я соврала его жене.
У меня аж дыхание перехватило от этой цифры. Двести раз. За год. И это только начало.
На Новый год Вадим Олегович вручил Марине конверт. Тридцать тысяч. И кивнул так значительно, мол, знаешь за что. Марина взяла. И ничего не почувствовала. Ни радости, ни стыда. Пустота.
Думаю: вот оно что. Когда стыд проходит, это не значит, что стало нормально. Это значит, что ты привыкла к ненормальному.
Второй и третий год. Эскалация.
Ольга стала звонить чаще. Голос у неё менялся от звонка к звонку. Иногда спокойный, деловой. А иногда с надтреснутой ноткой, как чашка с трещиной, из которой ещё можно пить, но вот-вот расколется.
– Марина, скажите честно, он там? — прошептала Ольга однажды.
Марина сглотнула. Кадык дёрнулся. Вадима Олеговича не было в офисе уже третий час.
– На совещании с проектировщиками, Ольга Викторовна. Затянулось, — проговорила Марина ровным голосом.
Тишина в трубке. Секунда, две, три.
– Спасибо, Марина, — выдохнула Ольга и повесила трубку.
А Марина сидела и смотрела на телефон. Руки мокрые. Потому что по голосу Ольги поняла: та знает. Или почти знает. И всё равно звонит, надеясь услышать другой ответ.
– Мне от этих звонков плохо стало физически, — призналась Марина. — Как телефон звонит, у меня живот сводит. Рефлекс уже.
На третий год Вадим Олегович обнаглел. Стал не просто уезжать, а оставлять Марине конкретные инструкции. Записки на столе. "Если Ольга позвонит после 15:00, скажи, что я в налоговой". "Если спросит, с кем ужинал вчера, скажи, что с Петровым из СтройИнвеста". Конкретные имена, конкретные места, конкретное враньё.
– Он мне сценарии писал, понимаете? — Марина скрипнула зубами. — Как актрисе. Только я не на сцене играла, а его жене в лицо врала. Точнее, в ухо.
Записки были на жёлтых стикерах. Аккуратный почерк, чернила синие. Марина их потом выбрасывала. Но руки после них были как после грязной работы. Мыла по три раза.
Однажды Ольга приехала в офис. Без звонка, без предупреждения. Марина увидела её в коридоре и похолодела. Ладони ледяные, во рту сухо.
Ольга была красивая. Не модельной красотой, а уставшей. Тёмные круги под глазами, но причёска идеальная. Двигалась мягко, будто боялась наделать шума. Как человек, который привык не мешать.
– Вадим у себя? — улыбнулась Ольга.
А Вадима не было. Третий час как «уехал на объект».
– На совещании, вот-вот вернётся. Подождёте? Чай, кофе? — выпалила Марина.
Ольга села в приёмной. Марина лихорадочно набрала Вадиму. Трубку он взял с третьего гудка.
– Ольга здесь, — прошипела Марина.
Тишина. Потом: "Тяни двадцать минут. Еду".
Двадцать минут. Марина двадцать минут сидела напротив Ольги и разговаривала о погоде, о ценах на продукты, о школе, куда Ольга водила младшую дочку. И каждую секунду чувствовала себя так, будто рот набит песком.
Вадим Олегович примчался через двадцать две минуты. Рубашка мятая, но пиджак застёгнут. Поцеловал жену в щёку. Увёл к себе. И Марина услышала через стенку его смех. Весёлый, громкий, уверенный.
Думаю: вот это нервы. Ни грамма совести. А Марина за стенкой сидит и ей тошно.
Четвёртый и пятый год. Лояльность.
Марина стала незаменимой. Не потому что была лучшим секретарём в городе. А потому что знала слишком много. И Вадим Олегович это понимал.
Зарплату ей подняли. С тридцати пяти тысяч до сорока пяти. Потом до пятидесяти. Премии к праздникам. Два дополнительных выходных в год. Мелочи, но приятные.
– Он покупал моё молчание, — Марина усмехнулась горько. — А я продавала. Всё честно, получается.
Только нечестно было другое. Марина стала чувствовать себя соучастницей. Каждый раз, когда Ольга звонила и благодарила за информацию, каждый раз, когда говорила «спасибо, Мариночка, вы такая ответственная», внутри что-то сжималось. Как кулак в животе.
За пять лет Марина насчитала больше тысячи звонков от Ольги. Тысяча раз соврала. Тысяча раз. Если каждый звонок длился минуты три, это пятьдесят часов вранья. Пятьдесят часов её жизни, потраченных на чужую ложь.
Ольга за это время постарела лет на десять. Марина видела её пару раз в офисе. Круги под глазами стали глубже. Улыбка тоньше. Плечи ниже. Как будто каждый год снимал с неё по слою жизни, и скоро останется только тень.
А у самой Марины начались проблемы. Спала плохо. Ела через силу. К телефонному звонку вздрагивала, даже дома, даже когда звонила мать. Тело помнило. Желудок помнил. Руки помнили.
– Подруга говорит: уходи. А куда? — Марина развела руками. — Мне сорок четыре. Ипотека ещё три года. Сын на третьем курсе. Мать болеет. Куда я пойду?
Слушаю её и вспоминаю своё. Я ведь тоже так думала, когда с бывшим жила. "Куда я пойду с тремя детьми?" Трое маленьких, зарплата кондукторская. Некуда. А потом оказалось, что "куда угодно" лучше, чем "здесь". Но это потом понимаешь. Не сразу.
На пятый год Вадим Олегович стал грубее. Раньше хотя бы "спасибо" говорил. А теперь кидал стикер на стол и уходил, не оглядываясь. Марина для него стала мебелью. Частью обстановки. Как принтер или кулер. Работает, и ладно.
Однажды она ошиблась. Ольга позвонила, Марина по привычке выдала: "На совещании с Петровым". А Ольга ответила: "Странно. Я только что разговаривала с Петровым. Он дома".
Пауза.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Буквально. Ноги ватные, стул под ней будто поехал.
– Наверное, я перепутала. С другим Петровым, наверное. Извините, — промямлила она.
Ольга промолчала и положила трубку.
А Марина побежала к Вадиму. Тот был у себя, один, играл в телефон. На "объект" в тот день не ездил. Просто не хотел разговаривать с женой.
– Ольга звонила. Я ляпнула про Петрова, а она с ним только что говорила, — выпалила Марина.
Вадим Олегович поднял глаза от телефона. Медленно. Лицо не дрогнуло.
– Разберусь, — бросил он. И вернулся к экрану.
Ни "спасибо". Ни "не волнуйся". Ничего. Пять лет она прикрывала его, и всё, что получила в ответ на панику, это "разберусь". Одно слово, сказанное с интонацией человека, которому принесли не тот кофе.
У меня аж кулаки сжались, когда она это рассказывала. Вот ведь тип.
Шестой год. Последняя капля.
В январе двадцать шестого у Марининой матери случился приступ. Скорая, больница, капельницы. Мать лежала в палате на четверых, бледная, маленькая, под капельницей. Марина отсидела ночь в коридоре на пластиковом стуле, уехала утром на работу, вернулась вечером. Три дня подряд.
На четвёртый день мать перевели из реанимации в обычную палату. Врач сказал: "Наблюдение нужно. Приезжайте каждый день. И на выписку побудьте рядом, день-два минимум".
Марина подошла к Вадиму Олеговичу. Восемь утра, понедельник. Он пил кофе за столом, листал телефон. Костюм свежий, одеколон знакомый. Часы блестят.
– Вадим Олегович, у меня мать в больнице. Мне нужен отгул. Один день. Вторник или среда, когда удобнее, — проговорила Марина ровным голосом.
Он даже не поднял головы.
– Не сейчас, Марина. Конец квартала. Много работы, — бросил он, не отрываясь от экрана.
– Один день, — повторила Марина. — Я всё подготовлю заранее. Вам даже неудобства не будет.
Он поднял глаза. Те самые, цепкие, рыночные.
– Я сказал: не сейчас. Пусть ваша мать подождёт.
"Пусть ваша мать подождёт".
Марина стояла перед его столом. Ноги приросли к полу. В голове гул, как будто кто-то включил сотню телевизоров одновременно. Кровь в висках бьёт. Руки ледяные.
Шесть лет. Тысяча звонков вранья. Двести стикеров с инструкциями. Пятьдесят часов чужой лжи. Четыре повышения зарплаты за молчание. И ответ на просьбу об одном дне для матери: "Пусть подождёт".
Марина развернулась и вышла из кабинета. Молча. Взяла сумку. Пальто. И ушла.
На следующий день на работу не вышла. Была с матерью в больнице. Телефон звонил четырнадцать раз. Она не брала.
В среду утром получила сообщение: "Марина, вы уволены по статье за прогул. Трудовую заберёте в отделе кадров".
Шесть лет. И сообщение в мессенджере. Даже не позвонил. Даже голоса не хватило.
Марина рассказывала это, а у неё на скулах красные пятна выступили. Не от стыда. От злости. Я это вижу, я такое знаю. Когда уже не обидно, а зло берёт такое, что зубы сводит.
– И что вы сделали? — спрашиваю тихо.
Она посмотрела на меня. И улыбнулась. Так, знаете, нехорошо. Как человек, который уже всё решил.
Марина забрала трудовую. Молча. Расписалась где нужно. Вещи со стола собрала в пакет. Кружку свою, рамку с фотографией сына, степлер, который сама покупала. Мелочи шести лет.
Кадровичка, Лена, смотрела на неё с сочувствием.
– Мариночка, может, поговоришь с ним? Он отойдёт, передумает, — пробормотала она.
– Не передумает. И я не хочу, чтобы передумал, — отрезала Марина.
Она вышла из офиса. Села в машину. Сидела минут десять, просто дышала. А потом достала телефон.
В контактах был номер Ольги. Рабочий, с которого та звонила тысячу раз. Марина его знала наизусть. Восемь, девять, один, три...
Набрала.
Гудок. Второй. Третий.
– Алло? — голос Ольги, знакомый до боли.
– Ольга Викторовна, это Марина. Бывший секретарь вашего мужа, — проговорила Марина.
– Мариночка? Что случилось? — насторожилась Ольга.
Марина сделала вдох. Глубокий. Как перед прыжком.
– Ольга Викторовна, я хочу вам кое-что рассказать. Шесть лет я вам врала. Каждый раз, когда говорила, что Вадим Олегович на совещании, на объекте, у подрядчиков. Он не был ни на каких совещаниях. Он ездил к другой женщине. Шесть лет. Тысячу раз я вам об этом соврала. И мне стыдно, — проговорила она. Голос не дрогнул. Ни разу.
Тишина.
– Мариночка... — прошелестела Ольга.
– Мне платили за молчание. Премии, повышения. Вчера я попросила один день отгула, чтобы побыть с больной матерью. Он уволил меня за прогул. Одним сообщением. После шести лет, — Марина выдохнула. — Я не прошу прощения. Я знаю, что виновата тоже. Но вы должны знать правду.
И повесила трубку.
Я слушаю всё это, а у самой мурашки по рукам. Потому что понимаю: она не просто позвонила. Она бомбу кинула. В чужую семью. В чужую жизнь. Может, у Ольги дети. Может, у неё тоже некуда идти. Может, она знала и молчала, потому что так было легче.
А Марина это всё на неё вывалила. Разом. Шесть лет вранья в одном телефонном звонке.
– И что потом? — спрашиваю.
– Потом? — Марина прикусила губу. — Через три дня мне позвонила Ольга.
Ольга позвонила. Голос ровный, спокойный. Слишком спокойный.
– Марина, спасибо, что рассказали. Я подала на развод, — выдала она.
И всё. Коротко. Без слёз, без обвинений, без истерики.
Вадим Олегович выяснил, кто рассказал. Нетрудно было догадаться. Через неделю Марине стали приходить сообщения от его знакомых: "Ты что натворила?", "Совесть есть?", "Из-за тебя семья развалилась".
Марина никому не отвечала.
Прошёл месяц. Ольга подала на раздел имущества. Квартира, машина, дача. Суд. Вадим Олегович, говорят, ходит чёрный от злости. Бизнес трещит, жена судится, секретаря нового найти не может. Три девочки уже пришли и ушли. Потому что он без Марины как без рук. Шесть лет она знала все его дела, все его номера, все его графики. Заменить такое за неделю нельзя.
А Марина сидит без работы. Мать дома, выписали. Сын помогает деньгами, но много ли студент может. Ипотека капает. На собеседованиях смотрят в трудовую: "Уволена за прогул". И нос воротят.
– Подруга говорит: дура ты, Марина. Могла бы тихо уйти, устроиться в другое место, и всё. А ты семью чужую развалила, — Марина покачала головой. — Может, она и права. Не знаю.
Она замолчала. Автобус остановился. Двери открылись, народ зашёл. Марина поправила сумку на коленях.
– Ваша остановка? — спрашиваю.
– Следующая, — откликнулась она.
И добавила тихо:
– Знаете, что самое обидное? Не то, что уволил. Не то, что шесть лет использовал. А то, что Ольга мне сказала "спасибо". Искренне. А мне от этого "спасибо" хуже, чем от всех его стикеров вместе взятых. Потому что я шесть лет могла ей сказать. И молчала.
Автобус дёрнулся. Марина встала, подхватила сумку.
– Спасибо, что выслушали, Галина Сергеевна, — бросила она на ходу.
– Удачи вам, — говорю. — Разберётесь. Обязательно.
Она кивнула и вышла.
Еду дальше. Следующая остановка, потом ещё одна. А Маринина история из головы не идёт. Кручу её так и эдак.
С одной стороны, понимаю. Шесть лет молчала, терпела, врала за него. Просила об одном дне. Одном. Для матери. И получила увольнение через мессенджер. Это ж не человек, это машина какая-то. Бездушная. Конечно, обидно. Конечно, злость. Конечно, хочется, чтобы ему тоже прилетело.
Но с другой стороны... Ольга-то при чём? Женщина эта, жена. Она же тоже жертва. И Марина ей позвонила не потому, что совесть проснулась. А потому что отомстить хотела ему. Через неё. Через Ольгу. Развод, раздел, суд. Это же не правда ради правды. Это удар. Через невиновного человека.
И подруга её, может, не так уж неправа. Ушла бы тихо, нашла бы работу, жила бы дальше. А теперь и без работы, и с клеймом в трудовой, и Ольга разводится, и дети у них там, наверное, страдают. И всё из-за того, что начальник не дал один отгул.
Или не из-за этого? Из-за шести лет молчания? Из-за тысячи звонков? Из-за того, что человека можно использовать, а потом выкинуть, как салфетку?
Не знаю. Правда не знаю.
Вот у меня Настька, дочка, она учится на педагога. Двадцать лет ей. Она бы сказала: "Мам, правильно Марина сделала! Нечего терпеть!" А Андрей, старший, он бы головой покачал: "Можно было по-другому. Зачем семью рушить?"
И оба по-своему правы.
А вы как думаете? Правильно Марина сделала, что позвонила Ольге? Или можно было уйти тихо, без этой бомбы?
Сейчас читают: