Февраль. Слякоть на остановке. Автобус полупустой.
Я уже собиралась объявить конечную, когда она зашла. Пальто расстёгнуто, шарф набок, глаза красные. Не от ветра. От слёз.
Села на последнее сиденье. Прямо за мной. Достала телефон, уставилась в экран. Пальцы дрожат.
Я на неё посматриваю. Думаю: ну вот, опять кого-то жизнь приложила.
– За проезд, милая, – говорю ей тихо.
Она вздрогнула. Достала карточку.
– Спасибо, – выдохнула.
И тут у неё звонок. Она посмотрела на экран и отвернулась к окну. Не ответила. Телефон звонил ещё раз пять. Она каждый раз сбрасывала.
Я подождала. Потом не выдержала.
– Тяжёлый день?
Она подняла на меня глаза. Смотрела так, будто я её на суд позвала. Потом вдруг улыбнулась. Криво. Как будто улыбка на лице не держится, соскальзывает.
– Тяжёлый год. Два года. Два года я покрывала её больничные. А она написала на меня донос.
И начала рассказывать.
Звали её Марина. Сорок три года. Работала она в управлении социальной защиты, старшим специалистом. Четырнадцать лет на одном месте. Четырнадцать лет без единого выговора, без единого замечания. Грамоты, благодарности, «лучший сотрудник квартала» три раза подряд.
А в соседнем кабинете сидела Алла Викторовна. Младше Марины на два года. Пришла позже на пять лет. Но устроилась хорошо. Улыбка у неё была такая, знаете, приклеенная, как у манекена в витрине торгового центра. Глаза большие, ресницы накрашены, голос тихий, мягкий. Все ей сочувствовали, все ей помогали.
Потому что у Аллы Викторовны болел ребёнок.
Марина рассказывала, и я слушала. Ребёнок болел по-настоящему. Мальчику было семь лет, и он лежал то в одной больнице, то в другой.
– Она приходила на работу, и у неё под глазами такие круги были, тёмные, как синяки, – рассказывала Марина. – Мне было жалко. Правда жалко. Я же мать, у меня у самой двое. Я понимала.
Первый раз Алла попросила прикрыть её в пятницу. У сына процедура, ей надо в больницу, а отпроситься нельзя. Начальница строгая. Один прогул, и премии не видать.
– Прикрой меня, пожалуйста, – попросила она. – Я в понедельник всё отработаю.
Марина прикрыла. Сделала свою работу и половину Аллиной. Задержалась на два часа. Ничего страшного. Один раз.
Слушаю её и думаю: один раз, оно понятно. Все мы люди.
Только вот один раз превратился в два. Потом в три. Потом Алла стала уходить каждую пятницу. А потом и по средам тоже.
– Сколько это продолжалось? – уточнила я.
– Два года, – Марина посмотрела на меня, и в глазах у неё стояло что-то такое. Не злость. Не обида. Усталость. Глубокая, как колодец. – Два года. Каждую неделю. Иногда два раза в неделю. Я считала потом. Сто шестьдесят два дня я отработала за неё. Сто шестьдесят два.
У меня аж внутри всё перевернулось. Сто шестьдесят два дня. Это же больше пяти месяцев чистого рабочего времени. Пять месяцев чужой работы. Бесплатно.
Марина продолжала.
Сначала Алла была благодарной. Приносила конфеты, говорила "спасибо". Обещала отработать.
– Маринка, ты мой ангел, – шептала Алла, когда уходила пораньше. – Я не забуду.
Через полгода перестала говорить "спасибо". Просто уходила. Бросала папки и выходила. Марина оставалась. Разгребала своё и чужое.
Потом Алла перестала даже предупреждать. Марина приходила утром, видела пустой стул и стопку бумаг. Звонила.
– Маринка, прости. Снова в больнице. Ты же справишься?
Марина справлялась.
– Почему не сказала начальству? – спрашиваю я. – Что ж ты терпела-то?
Марина усмехнулась. Горько так. Губы дёрнулись и застыли.
– А как? Как сказать? У неё ребёнок болеет. Я пойду жаловаться на мать больного ребёнка? Меня бы все возненавидели. Весь отдел. Она бы ревела, показывала справки, а я бы стояла как злодейка.
Я кивнула. Понимала. Ребёнок болеет, кто откажет? Но одно дело раз-два. А когда сто шестьдесят два, это уже совсем другая история.
Через год Марина заметила странное. Алла уходила "в больницу", а вечером выкладывала фотографии в кафе. С подругами. С бокалом. Улыбается, причёска уложена, маникюр свежий.
– Первый раз я подумала: ну, может, отвлекается. Ребёнок в больнице, ей тяжело, пошла с подругами отвлечься. Бывает. Я не стала говорить.
Второй раз тоже промолчала.
На третий раз Алла выложила фото из аквапарка. С сыном. С тем самым сыном, который якобы лежал в больнице на процедурах.
У Марины тогда руки похолодели. Она сидела на работе, смотрела в телефон и не могла поверить. Мальчишка на горке, мокрый, хохочет. Здоровый. Весёлый.
– Я прямо почувствовала, как пол из-под ног уходит, – проронила Марина тихо. – Два месяца назад она рыдала у меня на плече. Говорила, что сыну хуже. Что новые анализы плохие. Что она не спит ночами. И я работала за двоих. За двоих! А он в аквапарке на горках катается.
Думаю про себя: господи. Вот ведь люди бывают.
Но Марина тогда не стала скандалить. Сжала зубы. Решила проверить.
Стала внимательнее смотреть. Завела тетрадку. Записывала: дата, причина ухода, что потом в соцсетях.
За три месяца набралось двадцать шесть уходов. Больница, если верить фотографиям, была от силы пять раз. Остальное: парикмахерская, кафе, торговый центр, маникюр. Один раз Алла "уехала в больницу" в двенадцать дня, а в три была на выставке кошек.
Двадцать шесть раз за три месяца. Двадцать один из них Марина работала за двоих. Бесплатно. Молча.
– Я после этого неделю не могла нормально спать, – выдохнула Марина. – Просыпалась в четыре утра и лежала. Потолок белый, а мне казалось, он давит. Как в коробке.
А потом начались справки.
Алла поняла, что начальница стала подозревать. Стала реже отпрашиваться сама. Зато пришла к Марине с новой просьбой.
– Маринка, – прошептала она, наклонившись к уху. Духи сладкие, тяжёлые. – Мне нужна справка. Ну, такая. Что я была на работе. Подпиши табель, а?
Марина оторопела. Одно дело, прикрывать. Другое, подписывать табель за человека, которого на работе не было.
– Это же подделка документов, – возразила Марина.
– Да какая подделка? – Алла округлила глаза. – Я же работаю! Просто не каждый день физически тут. Но работу-то делаю!
Не делала. Марина делала. Но Алла смотрела так жалобно, что Марина подписала. Один раз.
Потом второй. Третий. Четвёртый.
– Сколько всего? – я аж привстала.
– За полгода я подписала одиннадцать табелей с неправильными данными, – Марина прикрыла глаза. – Одиннадцать. Она получала полную зарплату. Тридцать восемь тысяч в месяц. А работала три дня из пяти. Иногда два.
Одиннадцать фиктивных табелей. Тридцать восемь тысяч в месяц за три дня работы. Я сидела и считала в голове. Это же... Это же хищение получается.
А Марина продолжала работать за двоих. За те же деньги. За свои тридцать восемь тысяч.
– И вот знаете, что самое обидное? – Марина повернулась ко мне. – Она даже "спасибо" перестала говорить. Просто оставляла бумаги. Как будто я её секретарь. Как будто так и должно быть. Однажды я задержалась до восьми вечера, разгребала отчёт, который она должна была сдать ещё на прошлой неделе. Пришла домой, дети голодные. Старший, ему шестнадцать, говорит: "Мам, ты чего такая? Опять за тётю Аллу пашешь?" Даже дети знали. Даже дети.
Меня как кипятком обдало. Дети видят, что мать не ценят. Что мать работает за двоих, а её используют. И молчит. Потому что "у Аллы больной ребёнок".
Переломный момент случился в октябре. Два месяца назад.
В управление пришла проверка из области. Серьёзная. Проверяли документооборот, сроки обработки заявлений, нагрузку на сотрудников.
Марина работала как заведённая. Готовила отчёты. Сортировала папки. Подшивала. Три ночи подряд приходила домой после девяти.
Алла в это время "болела". Неделю.
Проверка нашла нарушения. В отчётах за сентябрь были несоответствия. Два заявления обработаны с нарушением сроков. Три папки с неполным комплектом документов. И все эти папки лежали на столе Аллы Викторовны.
Начальница, Тамара Петровна, вызвала Марину. Лицо как из гранита, рот тонкой линией.
– Почему у тебя нарушения? – рубанула она.
– Это не мои папки. Это Аллины, – ответила Марина.
– А Алла говорит, что ты за них отвечала. Что она передала тебе полномочия, и ты согласилась.
Марина замерла. Кровь отхлынула от лица.
Алла. Алла сказала. Что Марина отвечала.
– Она что? – у Марины голос сел. Просто пропал. Как будто ей горло перехватило.
Тамара Петровна положила на стол лист бумаги. Марина посмотрела. Докладная записка. На бланке. С подписью.
"Довожу до Вашего сведения, что специалист Ковалёва М.А. неоднократно брала на себя обязанности, с которыми не справлялась, допуская нарушения сроков обработки документов и ненадлежащее ведение делопроизводства. Кроме того, Ковалёва М.А. неоднократно вносила некорректные данные в табели учёта рабочего времени, что привело к искажению отчётности."
Подпись: Селезнёва А.В.
Алла Викторовна Селезнёва. Её Аллы. Которую она два года покрывала. За которую работала. Которой подписывала табели.
Марина рассказывала, и голос у неё дрожал. Не от слёз. От чего-то тёмного, что сидит внутри и не отпускает.
– Я стояла и читала эту бумагу. Буквы прыгали перед глазами. И всё, что я могла думать: она. Она написала. На меня. После всего.
А у меня внутри всё кипело. Слушала Марину и руки стиснула в кулаки. Вот ведь змея. Вот ведь гадина. Два года человек на себе тащил чужую работу, а в благодарность получил нож в спину.
Тамара Петровна смотрела на Марину и ждала объяснений. Строгая. Холодная.
– Что скажешь? – процедила начальница.
И Марина могла бы заплакать. Могла бы начать оправдываться. Могла бы сказать: "Это не я, это она!"
Но не стала.
Марина достала телефон. Открыла переписку с Аллой. За два года. Всю. Каждое сообщение. Каждую просьбу "прикрой". Каждое "подпиши табель". Каждое "я в больнице" с фотографиями из кафе через два часа.
И положила телефон на стол перед начальницей.
– Читайте, – отрезала Марина. – Два года. Сто шестьдесят два дня. Одиннадцать табелей. Всё здесь.
Тамара Петровна читала минут двадцать. Листала. Щурилась. Лицо каменное, только желваки ходят.
Потом подняла глаза.
– Позови Селезнёву.
Алла зашла через пять минут. Улыбка на месте. Походка лёгкая. На ногтях свежий лак, вишнёвый.
– Вызывали, Тамара Петровна? – пропела она.
И увидела Марину. И телефон на столе. И лицо начальницы.
Улыбка не исчезла. Просто застыла. Как маска. Как будто кто-то нажал на паузу, и лицо забыло, что нужно делать дальше.
– Алла Викторовна, – начала Тамара Петровна. Голос ровный, тяжёлый, как чугунная сковородка. – Вы написали докладную на Ковалёву. Утверждаете, что она допускала нарушения. А вот у меня переписка, где вы просите Ковалёву прикрывать ваше отсутствие сто шестьдесят два раза за два года. И одиннадцать раз просите подписать табель за дни, когда вас на работе не было. Как объясните?
Алла побледнела. Разом. Как будто кровь отхлынула в одну секунду.
– Это не так, – прошептала она. – Это совсем не так.
– Не так? – Тамара Петровна развернула телефон экраном к Алле. – Вот ваше сообщение от пятнадцатого марта: "Маринка, подпиши табель, меня сегодня не будет, сын в больнице". А вот ваша фотография из салона красоты в тот же день. Четыре часа дня. Маникюр, укладка. Мальчик-то здоров, Алла Викторовна?
Тишина. Мёртвая. Я когда слушала Марину, у меня мурашки пошли по рукам. Представляла эту сцену и думала: вот оно. Вот момент, когда всё выходит наружу.
Алла заплакала. Тушь потекла. Стала говорить, что ребёнок правда болел, что не всё ложь, что Марина сама предлагала помощь.
– Я не заставляла! – всхлипнула она. – Она сама! Сама вызвалась!
Марина молчала. Сидела и молчала. Скрестила руки на груди. Смотрела в стену. Лицо белое, неподвижное, только скула подрагивает.
– Один раз я вызвалась, – проронила она наконец. – Один. Первый. А потом вы перестали спрашивать. Просто оставляли работу и уходили. Двадцать шесть раз за последние три месяца. Двадцать один из них по вашим же фотографиям вы были не в больнице. А я сидела до восьми вечера. Мои дети ужинали одни.
Алла замолчала. Всхлипывала, но больше не спорила.
Тамара Петровна убрала телефон.
– Селезнёва, с вами разговор отдельный. Идите.
Алла вышла. Дверь закрылась. Тихо. Как в суде после приговора.
Но это ещё не конец.
Марина думала, что после этого всё закончится. Что Аллу накажут, а с неё снимут обвинения. Но вышло иначе.
Тамара Петровна вызвала Марину на следующий день. Одну.
– Ты подписывала фиктивные табели, – бросила начальница. – Одиннадцать штук. Это служебный подлог. Ты понимаешь?
Марина понимала.
– Мне жаль, что тебя использовали. Но ты взрослый человек. Тебя никто не заставлял. Ты могла отказать. Могла прийти ко мне. Не пришла.
Марине объявили выговор. Официальный, с занесением. Лишили премии за квартал. Двенадцать тысяч рублей.
Алле тоже объявили выговор. Но Алла через неделю ушла на больничный. Настоящий. Или нет. Кто уже разберёт.
А Марина осталась. На том же месте. С выговором в личном деле. С испорченной репутацией. С клеймом "та, которая подписывала фиктивные табели".
Коллеги разделились. Половина шептала: "Сама виновата. Зачем покрывала? Кто просил?" Другая половина качала головой: "А что ей было делать? Отказать матери больного ребёнка?"
Но было ещё кое-что.
Алла вернулась через три недели. И на Марину не смотрела. Проходила мимо, как мимо стенки. Как будто Марины не существует. Два года "Маринка, ты мой ангел", а теперь пустой взгляд и поджатые губы.
А потом Марина узнала. От секретарши. Алла ходила по кабинетам и рассказывала, что Марина «сдала её начальству». Что Марина "стукачка". Что Марина "показала личную переписку". Что так порядочные люди не делают.
Стукачка. Своих сдаёт.
У Марины, когда она это рассказывала, голос дрогнул. Всего на секунду. Потом выпрямилась. Сглотнула. Продолжила.
– Знаете, что она говорила? "Я ей доверяла, как подруге. А она переписку начальству показала. Разве так делают?"
Я аж задохнулась.
– Подожди, – говорю. – Она два года на тебе ездила, донос написала, а ты ещё и стукачка?
– Ну да, – Марина пожала плечами. – Потому что я показала переписку. По её логике, это предательство. Неважно, что она сама первая написала на меня докладную. Я показала переписку. Значит, стукачка.
Я сидела и молчала. Вот ведь как. Два года человек тащил чужую работу, а в благодарность получил нож в спину. А потом ещё по кабинетам "стукачка".
Но я понимала и другое. Переписку показать, личную, это тоже... Кто-то скажет: правильно, а как иначе доказать? А кто-то скажет: нет, это низко, так нельзя.
Вот и весь вопрос.
Марина замолчала. Смотрела в окно. Дождь мелкий, противный, стекал по стеклу кривыми дорожками.
– Прошёл месяц, – проронила она. – Алла ходит по отделу и строит из себя жертву. Половина коллег со мной не разговаривает. Говорят: "Как ты могла? Личную переписку? У неё же ребёнок!" А вторая половина говорит: "Правильно. Давно надо было". Выговор в личном деле. Премии нет. И самое смешное знаете что? Теперь Алла работу свою делает сама. Четырнадцать лет я там работала без единого замечания. А теперь я "та, которая стучит".
У меня ком в горле встал. Четырнадцать лет. Сто шестьдесят два дня чужой работы. Одиннадцать табелей, на которые она пошла из жалости. И в итоге она виновата. Она стукачка.
– А ты сама как считаешь? – тихо спросила я. – Правильно сделала?
Марина посмотрела на меня. Долго. Потом усмехнулась. Одними губами.
– Не знаю, – Марина покачала головой. – Переписку показывать было тяжело. Там же не только "подпиши табель". Там и личное. Она мне про мужа писала, про ссоры. Я всё это начальству на стол выложила. Может, можно было иначе. Но кто бы мне поверил без доказательств? Моё слово против её. А у неё докладная на бланке.
Она помолчала.
– А может, надо было вообще не связываться. Сказать "нет" ещё тогда, в первый раз. Но как скажешь "нет", когда у человека ребёнок болеет?
Автобус подъехал к её остановке. Марина встала. Застегнула пальто. Поправила шарф.
– Спасибо, что выслушали, – выдохнула она.
– Ты, милая, держись, – говорю. – Правда, она всегда наружу выходит. Рано или поздно.
Она кивнула. Вышла. Дождь сразу в лицо. Она зажмурилась, подняла воротник и пошла. Не оглядываясь.
А я поехала дальше. Остановки, двери, "за проезд передаём". А из головы не выходит.
Сто шестьдесят два дня. Одиннадцать табелей. Докладная. Переписка на столе у начальницы. И слово "стукачка" по кабинетам.
Вот я и думаю: переписку показывать, это жёстко. Личное всё-таки. Но как иначе доказать, когда на тебя официальный донос? Голыми словами? Кто поверит?
А эти одиннадцать табелей. Марина сама их подписала. Никто не заставлял. Жалела, понятно. Но подлог есть подлог. Получается, сама себя подставила?
Или нет?
Еду, а в голове крутится: вот есть такие люди. Пока ты нужен, ты "ангел" и "святая". А как припёрло, первый под удар поставит именно тебя. Того, кто помогал. Потому что знает: этот человек уязвим. Этот человек замазан.
А Марина не промолчала. Показала. И получила за это по полной.
Девочки, вот скажите мне. Правильно она сделала, что переписку показала? Или можно было как-то иначе? А может, вообще не надо было два года покрывать чужие прогулы?
Кто тут больше виноват? Та, которая пользовалась? Или та, которая позволяла?