Знаете, что хуже предательства? Когда тебя предают медленно. По капле. Десять лет по капле. А ты сидишь и ждёшь, потому что веришь. Потому что любишь. Потому что дура.
Вот эта женщина, которая зашла ко мне в автобус вчера вечером, она тоже верила. Десять лет верила. А потом узнала.
Февраль. Стемнело уже. Остановка у торгового центра. Двери открылись, впустили холод и её. Пальто серое, застёгнуто криво. Одна пуговица в чужую петлю попала. И глаза. Не заплаканные, нет. Хуже. Пустые. Будто выключили свет и забыли включить.
Прошла мимо меня, села не на переднее сиденье, а дальше, к середине. Руки на коленях, пальцы тонкие, будто высохли на ветру. Сидит. Молчит. В окно уставилась, а там и смотреть не на что. Темнота и фонари.
Я подумала: беда у человека. Когда столько лет на маршруте, начинаешь людей читать по лицам. Эта села так, будто её выключили.
– Милая, тебе далеко ехать?
Она подняла глаза. Посмотрела сквозь меня, будто я стекло.
– До конечной, — выдохнула.
– Далеко ещё. Может, чаю? У меня термос, — говорю.
Она кивнула. Взяла стаканчик, обхватила руками, грела пальцы. И заговорила. Не сразу. А потом, будто плотину прорвало.
– Вы не представляете, что мне муж устроил. Десять лет. Десять лет жизни, — прошептала.
Смотрю на неё и думаю: молодая ведь совсем. Тридцать восемь, может. А глаза как у женщины, которая войну пережила.
– Расскажи, — говорю. — До конечной далеко. Слушаю.
И она рассказала.
Познакомились они в двадцать восемь. Олег на два года старше. Обаятельный, из тех, кто умеет говорить красиво. Улыбка у него, она рассказывала, была особенная. Виноватая. Приклеенная, как пластырь на ране.
Свадьбу сыграли через год. Кольца, платье, тамада с микрофоном. Мать Олега, Тамара Павловна, за столом уже тосты произносила: за внуков, за наследников. Марина улыбалась. Двадцать восемь лет. Время есть. Всё будет.
Первый разговор случился через полгода.
– Давай попробуем? Мне двадцать девять скоро, — предложила Марина.
Олег руки в карманы спрятал, будто краденое несёт.
– Давай не сейчас. Не готов ещё, — бросил.
Марина кивнула. Не готов. Бывает. Подожду. Через полгода попробовала снова. Тот же ответ. "Давай поживём для себя."
Слушаю её и вспоминаю своё. Мне вот тоже бывший говорил: "Подождём." Только он водку ждал, а не готовность.
Три года прошло. Три года «не готов». Марине тридцать один. Подруги вторых рожают. А она с пустой детской в голове и мужем, который прячет руки в карманы.
Свекровь начала звонить. Каждое воскресенье. Одиннадцать утра.
– Мариночка, когда обрадуете? Мне шестьдесят два. Хочу внука подержать, — заводила.
Марина сжимала трубку и отвечала: "Скоро, Тамара Павловна." А потом сидела на кухне и смотрела в стену. Ком в горле. Дышать тяжело.
Один раз не выдержала. Подошла к Олегу вечером. Тот на диване, телефон в руках. Как всегда.
– Олег, мне тридцать один. Мне твоя мать каждое воскресенье звонит про внуков. Мне подруги фотографии шлют. А я что?
Он поднял глаза. Убрал телефон. Вздохнул.
– Марин, давай через годик. Вот встану на ноги нормально. Ипотеку добьём. И тогда.
– Через годик, — повторила она.
– Через годик, — кивнул он.
Она отметила в календаре. Буквально. Обвела дату через двенадцать месяцев красным фломастером.
Думаю про себя: она дату обвела, а он, видать, даже не помнил.
Годик прошёл. Потом второй. "Потом" стало универсальным ответом. Ей тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре. Не время.
Она пошла к врачу. Одна. Первый раз в тридцать два. Сдала анализы, прошла обследования. Всё нормально. Здорова. Врач пожал плечами: "С вами всё хорошо. Пришлите мужа."
Мужа. Она записала Олега на приём.
– Во вторник в десять. Пятнадцать минут, Олег. Просто анализ.
– Хорошо, — бросил он.
Во вторник в девять сорок пять она сидела в коридоре клиники. Стены белые, лампы гудят. Десять ноль-ноль. Набрала номер.
– Я не смогу. Совещание, — выдохнул в трубку.
– Олег, мы три недели это обсуждали.
– Ну бывает, Марин. Перезапишемся, — отрезал и повесил трубку.
Перезаписались. Через месяц. Он снова не пришёл. Отмазка другая. Результат тот же. Пустой стул в коридоре клиники.
Восемьдесят тысяч она потратила на обследования. Своих. Пять раз ходила к разным врачам. Одна.
– Он тебе хоть деньги отдал? За обследования? — не выдержала я.
Марина посмотрела на меня так, будто я спросила что-то смешное.
– Он даже не спросил, сколько стоило, — процедила.
У меня внутри всё сжалось. Вот ведь как бывает. Человек даже не поинтересовался.
Тамара Павловна продолжала звонить. Каждое воскресенье. Только тон изменился. Из ласкового стал ледяным.
– Мариночка, мне шестьдесят четыре. У Людмилы Фёдоровны, соседки, трое внуков. А у меня? — цедила она.
И Марина каждый раз натягивала улыбку на лицо, как наволочку на подушку, и отвечала: "Скоро, Тамара Павловна." А внутри всё горело.
Один раз она сорвалась. Положила трубку после звонка свекрови и пошла к Олегу. Он на кухне, ест.
– Олег, запишись к врачу. Мне нужно знать. Может, проблема в тебе. Мне тридцать четыре. Я хочу ребёнка. Мне нужен ответ.
Он жевал. Молча. Проглотил. Вытер рот салфеткой. Посмотрел на неё.
– Запишусь, — буркнул.
Не записался. Ни через неделю. Ни через месяц. Ни через три.
Марина записала его сама. Позвонила, назвала данные, оплатила. Восемь тысяч. Своих.
– В четверг в двенадцать. Оплачено. Тебе только прийти, — объявила.
Олег руки в карманы. Эта его привычка.
– Марин, я не пойду. Не хочу, чтобы мной командовали, — рявкнул.
Ноги ватные. Руки холодные. Восемь тысяч её денег. Его гордость. И ни одного шага навстречу за шесть лет.
Тут я не выдержала.
– Подожди, — говорю. — Шесть лет он тебя кормил "потом", ты за свои деньги обследовалась, а он в клинику даже дойти не мог?
– Не мог, — кивнула она.
– Или не хотел?
Марина помолчала. Пальцы сжали стаканчик с чаем так, что пластик хрустнул.
– Я тогда ещё не понимала разницы, — прошептала.
Слушаю дальше. А мне уже не по себе. Бывает, что историю слушаешь и знаешь, чем кончится. Чувствуешь. Как грозу. Ещё не гремит, но воздух уже тяжёлый.
Ей тридцать пять. Олег наконец сказал прямо.
Сидели вечером. Зима. Тишина. Слышно только холодильник.
– Олег, — начала Марина. — Мне тридцать пять. Врачи говорят, после тридцати пяти сложнее. Каждый год шансы падают. Мне нужен ответ. Не "потом". Ответ.
Он сидел на диване. Смотрел в пол. Долго. Марина ждала. Сердце колотилось так, что в ушах шумело.
– Я не хочу детей, — выдавил Олег.
Три слова. Десять букв. Семь лет ожидания. Три слова.
– Не хочешь, — повторила она.
– Не хочу. Никогда не хотел. Думал, пройдёт. Привыкну к мысли. Не привык, — бормотал, глядя в пол.
– Семь лет, Олег. Семь лет ты мне говорил "потом". Я пять раз ходила к врачам. Восемьдесят тысяч потратила. Твоя мать мне каждое воскресенье звонит. А ты "никогда не хотел"?
Голос у неё не дрожал. Она рассказывала это ровно, спокойно. Но руки тряслись. Я видела.
– Марин, я боялся тебе сказать, — выдохнул.
– Боялся. Семь лет боялся.
– Ну да.
Она встала. Вышла. Закрылась в ванной. Включила воду. Сидела на краю. Не плакала. Слёз не было. Пустота.
Думаю про себя: семь лет. Он знал и молчал. Она ждала и надеялась. И восемьдесят тысяч. За свои.
Но она не ушла. Вот что меня зацепило. Тридцать пять. Обманутые ожидания. Пустота внутри. И осталась.
– Почему осталась? — спрашиваю.
– Потому что дура. Потому что люблю. Потому что десять лет жизни, квартира общая, кот общий, привычки общие. Куда идти? — усмехнулась горько.
Я кивнула. Понимаю. Сама так жила. С бывшим. Тоже думала: куда идти. Оказалось, есть куда. Но это я потом поняла. А она ещё нет.
После этого разговора что-то сломалось. В ней. Марина перестала спрашивать про детей. Перестала записывать его к врачам. Перестала отвечать на звонки свекрови.
Олег вздохнул с облегчением. Думал, тема закрыта. "Для себя."
Только Марина не закрыла тему. Она её похоронила. Живьём.
Полгода прошло. Лето. Жара. Марина работает в бухгалтерии, считает чужие зарплаты. Олег на своей фирме, в командировках через раз. Уезжает на два-три дня. Возвращается довольный. Рубашки в стирку, чемодан в угол, улыбка на лице.
Марина не подозревала. Когда девять лет живёшь с человеком, перестаёшь замечать. Привыкаешь. Как к трещине на стене.
А потом заметила.
Октябрь. Олег в командировке. Марина стирала. Полезла в карман его куртки. Нашла чек. Аптека. Витамины для беременных.
Стоит посреди комнаты. Чек в руке. Витамины для беременных. Не для неё. Он же не хочет детей.
Кровь в висках застучала. Села на пол. Посреди коридора. С чеком за сто сорок рублей, который перевернул всё.
Позвонила подруге.
– Лен, я нашла чек. Витамины для беременных.
– Может, для кого-то?
– У него нет сестры. А мать давно в климаксе.
Молчание.
Марина не стала проверять телефон. Где-то внутри она уже знала.
Но подтверждение пришло само. Через две недели. Олег вернулся из командировки. Телефон на столе. Экраном вверх. Обычно кладёт вниз. Забыл перевернуть.
Сообщение на экране. Не прочитанное. Имя: "Кристина". Текст: "Малыш сегодня пинался! Видео скинуть?"
Малыш. Пинался. Видео.
Марина стояла над столом. Каждая буква как пощёчина. Десять лет. "Не готов." "Потом." "Никогда." А у Кристины малыш пинается.
Не закричала. Не заплакала. Подошла к дивану. Олег смотрел что-то в телефоне жены. Нет. В другом телефоне. У него их, оказывается, два.
– Кто такая Кристина? — спросила Марина.
Голос ровный. Как линия на кардиографе у покойника.
Олег поднял глаза. Рука метнулась к карману. Привычка.
– Какая Кристина? — пробормотал.
– Та, у которой малыш пинается.
Тишина. Секунда. Две. Три. Холодильник гудит. Фонарь за окном качается. Тени ползут.
– Марин, я всё объясню, — выдавил.
– Объясни.
Молчал. Потом встал. Прошёлся. Руки в карманах.
– У неё будет ребёнок. Мой, — выдохнул.
Четыре слова. Десять лет "не хочу детей". А у другой его ребёнок.
Пальцы холодные. Внутри пусто. Будто вынули что-то важное и забыли положить обратно.
– Сколько ей? — процедила.
– Двадцать семь.
– Давно?
– Два года.
Два года. Командировки. Три дня туда, три обратно. А Марина стирала его рубашки и ждала.
Он передумал. Только не с ней.
Слушаю и у меня у самой руки дрожат. Десять лет врал. А сам нашёл молодую и ребёнка завёл. Тихо. За спиной.
– И что ты? — спрашиваю.
– А ничего. Стояла и молчала. Как мебель. Десять лет была мебелью. Привыкла, — проронила она.
Но потом. Потом случилось то, после чего она и села в мой автобус. До конечной.
Новый год встретили порознь. Олег уехал. Марина осталась. Одна. Ёлку не ставила. Сидела на кухне и смотрела куранты. Поздравила кота. Кот не ответил.
Январь. Олег вернулся через неделю. С улыбкой, приклеенной как пластырь. Руки в карманы.
– Марин, нам надо поговорить, — начал.
– Говори.
– Кристина родила. Сын. Третьего января.
Сын. Третьего января. Пока Марина смотрела куранты с котом, у мужа родился сын. От двадцатисемилетней.
Марина молчала. Долго. Потом встала. Пошла в ванную. Умылась. Вернулась.
– Ты хочешь развод? — уточнила.
– Я не знаю, чего хочу, — промямлил Олег.
Не знает. Десять лет не знал, хочет ли детей. Теперь не знает, хочет ли развод. Сорок лет мужику.
И тут позвонила Тамара Павловна. Воскресенье. Одиннадцать утра. Как по расписанию.
– Мариночка, с Новым годом! Когда приедете? Стол накрою. И разговор есть. Серьёзный, — защебетала.
Марина посмотрела на Олега. Олег побледнел.
– Она знает? — спросила Марина.
– Нет. Никто не знает.
– Никто. Десять лет. И никто не знает.
Она взяла трубку.
– Тамара Павловна, приедем в субботу, — ответила ровно.
Олег вскинулся.
– Марин, зачем?
– Затем.
Суббота. Квартира свекрови. Хрущёвка, ковёр на стене, хрусталь в серванте. Стол накрыт. Холодец, селёдка под шубой. Тамара Павловна в нарядной блузке. Свёкор, Виктор Иванович, тихий мужик, сидит в углу с газетой.
Марина вошла спокойная. Причёсанная. Спина прямая. Олег за ней. Бледный. Руки в карманах.
Сели за стол. Тамара Павловна разлила компот. Улыбается. И начала.
– Ну что, детки. Мне шестьдесят пять в этом году. У Людмилы Фёдоровны уже четверо внуков. Четверо! А я? Когда порадуете наконец? — завела она.
Марина положила вилку. Спокойно. Аккуратно. Параллельно ножу.
– Тамара Павловна. Вы десять лет спрашиваете меня, когда будут внуки.
– Ну так когда? — не унималась свекровь.
– Десять лет, — продолжила Марина. — Десять лет ваш сын говорил мне, что не готов. Потом. Не сейчас. Никогда. Я пять раз ходила к врачам. Одна. Восемьдесят тысяч потратила на обследования. Своих денег. Записывала его на приёмы. Он не приходил. Каждый раз. Ни разу.
Тишина. Тамара Павловна замерла с компотом. Виктор Иванович опустил газету.
– Вы звонили мне каждое воскресенье. Спрашивали, когда внуки. Я улыбалась и говорила «скоро». А ваш сын в это время говорил мне: "Я не хочу детей. Никогда не хотел." Семь лет говорил "потом". А на восьмой год сказал правду.
Олег дёрнулся.
– Марин, хватит, — прошипел.
– Нет. Не хватит, — отрезала она. — Тамара Павловна, хотите знать, почему у вас нет внуков от меня? Потому что ваш сын десять лет водил меня за нос. А когда я уже перестала просить, он завёл другую. Кристину. Ей двадцать семь. Два года у них. И третьего января она родила. Сына. Вашего внука.
Стаканчик с компотом выпал из руки Тамары Павловны. Растёкся по скатерти. Красная лужа на белом. Никто не шевельнулся.
Виктор Иванович медленно сложил газету. Посмотрел на сына. Долго. Тяжело. Как на чужого.
– Олег? — голос у свёкра хриплый, глухой.
Олег сидел. Белый. Руки в карманах. Только на этот раз карманы не помогали. Нечего прятать. Всё уже на столе. Рядом с холодцом и селёдкой.
– Это правда? — Тамара Павловна прошептала.
Олег не поднял глаз. Кивнул.
Тамара Павловна встала. Вышла из кухни. Дверь в комнату закрылась. Тихо. Ни крика. Ни слёз. Просто дверь. И тишина за ней.
Виктор Иванович встал из-за стола. Подошёл к Олегу. Наклонился.
– Вон из моего дома, — процедил.
Олег встал. Не сказал ни слова. Вышел. Дверь хлопнула.
Марина осталась за столом. Одна. Холодец застывал. Компот расплывался по скатерти. И она сидела. Смотрела на красную лужу на белом. И не чувствовала ничего. Совсем ничего.
Потом встала. Надела пальто. Застегнула все пуговицы. В правильные петли. Вышла. И села в мой автобус.
Она замолчала. Стаканчик пустой. За окном конечная. Фонари горят. Пусто.
– И что теперь? — спрашиваю.
– Подала на развод. На прошлой неделе.
– А он?
– Живёт у матери. Ирония, да? Прогнала мать, а он к ней же и вернулся.
– А Кристина?
– Не знаю. И знать не хочу, — отрезала.
– А свекровь?
Марина помолчала. Пальцы провели по краю стаканчика.
– Свекровь не звонит. Впервые за десять лет воскресенье прошло без звонка. Наверное, ей теперь есть о чём подумать, — проронила тихо.
Я кивнула. Посмотрела на неё. Молодая. Тридцать восемь. Вся жизнь впереди. Только глаза тяжёлые, как камень на дне.
– Все говорят, что я перегнула, — вдруг добавила. — Подруга говорит: зачем ты при родителях? Это интимное. Личное. Семейные дела не выносят.
– А ты как считаешь?
– Я считаю, что десять лет молчала. Десять лет улыбалась и говорила "скоро". Десять лет прикрывала его перед родителями. Хватит. Пусть знают правду. Не от сплетников, не от соседей. От меня.
– Но при родителях, за столом, — говорю.
– А когда? Он бы никогда не сказал сам. Никогда. Ещё десять лет прятал бы руки в карманы и молчал. Его мать заслуживала правду. Она десять лет меня спрашивала. Вот, получила ответ, — голос у неё не дрожал. Сухой. Ровный. Как песок.
Я помолчала. Думаю: а ведь она и права, и нет. Права, что рассказала. Десять лет молчать. Десять лет прикрывать. Любой бы сорвался. Но при родителях, за столом с холодцом, выложить про любовницу, про ребёнка, про враньё. Это сильный ход. Может, слишком сильный. Мой Андрей, старший, он всегда говорит: "Мам, правда правдой, но время и место надо выбирать." А Настька, дочка, наоборот: "Заслужил, пусть краснеет при всех."
Не знаю. Честно. Не знаю, как правильно.
Марина встала. Застегнула пальто. Все пуговицы в правильные петли. Посмотрела на меня.
– Спасибо за чай, — бросила.
– Держись, милая, — говорю.
Она кивнула. Вышла в темноту. Февраль. Слякоть. Фонари.
А я поехала обратно. Пустой автобус, пустая дорога. И думаю. Десять лет врал. Жене, матери, себе. А она терпела. Восемьдесят тысяч из своих на обследования. Пять походов к врачам одна. Каждое воскресенье звонок: "Когда внуки?" И улыбка: "Скоро." А он с двадцатисемилетней ребёнка делал.
Прошёл месяц. Марину больше не видела. Но от постоянных пассажиров слышала: развод оформляют. Олег живёт у матери. Свекровь с Мариной не общается. То ли обижена, то ли стыдно. Кристина с ребёнком где-то отдельно. А Марина одна. В пустой квартире. С котом.
Вот такая история. Еду по маршруту, а из головы не выходит. Десять лет. Десять лет жизни. И один ужин, который всё перевернул.
А вы как думаете? Правильно она сделала, что при родителях всё выложила? Или перегнула? Вынесла интимное на семейный суд. Одни говорят: заслужил, пусть знают. Другие: нечего грязное бельё при стариках трясти. А я вот не знаю. Честно. До сих пор не знаю.
Сейчас читают: