Знаете, я ведь не писательница никакая. Кондуктор обычный, двенадцать лет на одном маршруте. А Настя, средняя моя, студентка, она мне говорит: "мам, у тебя ж историй на сто книг хватит, давай в Дзен."
Я сначала отнекивалась: да кому оно надо, мои байки автобусные? А потом села вечером, вспомнила одну пассажирку, другую, третью. И поняла: надо. Иначе всё это "богатство человеческое" так и останется между остановками.
Заходит как-то женщина на конечной. Не молодая уже, лет пятьдесят с хвостиком. Руки красные, как после стирки в холодной воде. Глаза усталые, но с искрой такой упрямой. Видно, что жизнь её помотала, но не сломала.
Села у окна, смотрит в никуда. А потом телефон звякнул. Прочитала что-то и вздохнула так, что у меня аж сердце сжалось.
Подошла я к ней, когда народу поменьше стало.
– Что случилось, милая? На тебе лица нет.
Она посмотрела на меня и вдруг улыбнулась. Горько так.
– Дочка опять денег просит. Пишет, что жить не на что.
– А сама-то работает? – спрашиваю.
– В том-то и дело, – выдохнула женщина и начала рассказывать.
Звать её Вера. Пятьдесят два года, тридцать лет на одном предприятии. Начинала уборщицей, дослужилась до старшего кладовщика. Зарплата не ахти, тридцать восемь тысяч, но стабильно. Муж умер восемь лет назад, одна двоих детей поднимала.
Сын Кирилл молодец. Двадцать шесть лет, женился в прошлом году, работает на заводе. Квартиру сам снимает, деньги у матери не берёт. Наоборот, иногда подкидывает.
А дочка Алиса. Слушаю и думаю про себя: ох, сейчас что-то будет.
Алисе двадцать четыре. Красавица, институт закончила два года назад. Специальность хорошая, менеджер по персоналу. Только вот работать она так и не пошла.
– Два года, Два года сидит дома. После института ни одного дня не работала.– проронила Вера.
Смотрю на неё. Кровь в висках стучит от таких слов. Ведь у меня самой трое, и все пристроены. Настька подрабатывает, хоть и студентка ещё.
– И что ж она делает-то целыми днями? – не выдержала я.
– Живёт, в телефоне сидит. Маникюр делает. Сериалы смотрит. А деньги на всё это откуда, думаете?– усмехнулась Вера криво.
– От тебя?
– От меня. Двадцать четыре года кормила, поила, одевала. Потом институт оплачивала. Думала, выучится и заживёт своей жизнью. Ан нет.
Вера рассказывает, а я слушаю. История знакомая до боли. У нас на маршруте таких мамочек каждая вторая. Вырастили детей, а те присосались и не отлипают.
Началось всё после выпуска. Алиса диплом получила и заявила, что устала. Пять лет училась, теперь нужен отдых. Месяц, говорит, отдохну и пойду искать работу.
– Месяц прошёл, – рассказывает Вера. – Спрашиваю: "Алис, ты резюме отправляла?" А она мне: " Мам, там такие зарплаты смешные, за двадцать тысяч работать не буду."
– А за сколько хочет?
– Сначала говорила, что меньше чем за пятьдесят не пойдёт. Потом подняла планку до семидесяти. А потом и вовсе перестала искать. Говорит, все работодатели дураки, не понимают её ценности.
Думаю про себя: господи, да где ж она такую ценность-то нашла? После института без опыта, да ещё с такими запросами.
Но Вера терпела. Мать всё-таки. Надеялась, что дочь одумается.
– Пятнадцать тысяч в месяц, – проронила Вера тихо. – Иногда двадцать. На её хотелки уходит. Маникюр, парикмахерская, кофейни эти модные. А у меня зарплата тридцать восемь.
Посчитала я в уме. Почти половина зарплаты на взрослую дочь, которая палец о палец не ударит.
– А ты ей говорила? Что хватит сидеть на шее?
– Говорила, – кивнула Вера. – Сто раз говорила. А она мне знаете что отвечает?
Замолчала на секунду, губы сжала так, что побелели.
– "Мам, ты же мать. Ты же хочешь, чтобы у меня всё было хорошо. Не могу же я на любую работу идти, там меня не ценят. Подожди немного, найду достойное место".
– Два года ждёшь, – хмыкнула я.
– Два года. Семьсот тридцать дней. Я считала.
В прошлом году дочка замуж вышла. Вера обрадовалась. Думала, наконец-то. Муж работает, программист, хорошо зарабатывает. Значит, кормить перестанет.
– И что? – спрашиваю с надеждой.
– Ничего, – отрезала Вера. – Муж её содержит, да. Квартиру снимает, еду покупает. Но на её «личные расходы» денег «не хватает». И угадайте, кто восполняет.
– Ты.
– Я.
Слушаю её, а сама думаю: ну как так можно? Взрослая женщина, замужняя уже. И всё ещё на маминой шее сидит.
Вера достала телефон, показала мне переписку. Сообщения от дочери шли одно за другим. «Мам, переведи три тысячи на маникюр». «Мам, нужно пять на парикмахерскую». «Мам, у нас с Денисом сложный период, не хватает на кофе с подругами».
– Кофе с подругами? За твой счёт. – повторила я.
– За мой. Пока я в шесть утра встаю и еду на работу.
В тот день, когда она села ко мне в автобус, случилось вот что. Алиса прислала очередное сообщение. Целое сочинение.
"Мам, мне плохо. Я чувствую, что жизнь проходит мимо. Все мои подруги работают, ездят на отдых, покупают красивые вещи. А я сижу дома и не знаю, что делать. Мне кажется, у меня начинается депрессия. Переведи, пожалуйста, десять тысяч. Хочу записаться к психологу".
– Депрессия, – процедила она. – Депрессия у неё. От того, что другие работают, а она нет.
– И что ты ответила?
– Написала: "Алиса, давай поговорим вечером. Есть разговор".
Вечером Вера позвонила дочери. Начала издалека. Говорит: " Доча, давай серьёзно поговорим. Тебе двадцать четыре года. Пора уже..."
Не дала договорить. Перебила тут же. "Мам, ты меня не понимаешь! Ты не знаешь, как тяжело сейчас найти нормальную работу! Ты хочешь, чтобы я пошла официанткой? Унижаться за копейки?"
Вера замолчала. Глаза у неё потемнели.
– Официанткой. Унижаться. А я тридцать лет назад начинала уборщицей. Полы мыла. И ничего, не умерла от унижения. Дослужилась до кладовщика. Двоих детей подняла. Одна, без мужа.
Смотрю на неё и понимаю: тут боль многолетняя. Копилась, копилась и вот-вот прорвётся.
– Что ты ей ответила? – спрашиваю осторожно.
– Сказала: " Алиса, работа есть разная. Не обязательно сразу менеджером. Можно начать с чего-то попроще."
– А она?
– Бросила трубку. А потом мужу своему нажаловалась. Что мать её не понимает. Не поддерживает.
Вера достала платок, вытерла глаза. Не плакала, просто устала.
– Знаете, что самое обидное? Сын мой, Кирилл, ни разу денег не попросил. С восемнадцати лет работает. Сначала грузчиком, потом на завод устроился. Сам снимает квартиру. Сам за свадьбу платил. А дочь...
Не договорила. Махнула рукой.
Сижу, слушаю. И понимаю: это только начало.
Слушаю её дальше. А она мне рассказывает, что было потом.
Через две недели после того разговора Алиса позвонила матери и голос такой торжественный.
– Мам, я нашла себе занятие! Буду блогером!
Вера сначала не поняла. Каким блогером?
– Про жизнь, мам! Про мои мысли, переживания. Буду вести канал в интернете. Рассказывать, как молодой девушке сложно найти себя в современном мире.
– И что, за это платят?
– Потом будут платить! Когда подписчиков наберу. А пока нужны вложения.
Вложения. Любимое слово дочери в последние два года.
– Какие вложения?
– Мам, ну камеру хорошую надо. И свет специальный. И микрофон. Тысяч сорок нужно для начала.
Сорок тысяч. Больше, чем Верина зарплата.
– Алиса, у меня нет таких денег.
– Мам, ну ты же можешь кредит взять! Это же инвестиция в моё будущее!
– Нет, кредит брать не буду. Если хочешь быть блогером, заработай сама на оборудование.– отрезала она.
Алиса замолчала. А потом голос у неё стал таким, будто её предали.
– Мам, я не понимаю. Ты же всегда меня поддерживала. Что изменилось?
– Ничего не изменилось. Просто сорок тысяч на камеру я дать не могу.
– Не можешь или не хочешь?
Вера сжала телефон так, что костяшки побелели.
– Не могу, Алиса. Потому что у меня зарплата тридцать восемь. И из них пятнадцать я уже отдаю тебе каждый месяц.
Тишина в трубке. А потом:
– Ты меня упрекаешь. Ты мне в лицо тычешь деньгами. Хорошая мать так не делает.
И бросила трубку.
Вера рассказывает мне это, а у самой руки трясутся.
– Знаете, что самое страшное? Я ведь после этого разговора полночи не спала. Думала: может, я правда плохая мать?
– Да какая плохая! – не выдержала я. – Ты её двадцать четыре года кормишь! Два года содержишь после выпуска! Ещё и виноватой себя чувствуешь?
Через пару дней Алиса написала снова. Тон уже другой. Деловой.
"Мам, я всё обдумала. Ты права, сорок тысяч много. Я нашла камеру за пятнадцать. И ещё свет за пять. Итого двадцать. Можешь перевести?"
Вера не ответила сразу. А вечером написала: "Алиса, давай договоримся. Я перевожу тебе пятнадцать тысяч в месяц. Если хочешь камеру, копи из этих денег. Или найди подработку".
Ответ пришёл через три минуты.
"Мам, ты серьёзно? Из пятнадцати тысяч? Да мне на маникюр больше уходит! Ты хочешь, чтобы я ходила как бомжиха?"
Как бомжиха. С маникюром на пятнадцать тысяч в месяц.
У меня внутри аж всё перевернулось.
– Знаете, что я ей ответила? – хмыкнула Вера.
– Что?
– Написала: "Алиса, я тридцать лет делаю маникюр сама. Пилкой и лаком за сто рублей. И ничего, не бомжиха".
– И что она?
– Не отвечала три дня. А потом прислала голосовое на десять минут. Про то, какая я жестокая. Про то, что у неё из-за меня ухудшается психическое здоровье.
Слушаю Веру, а сама думаю: вот я когда с бывшим разводилась, мне тоже было плохо. Но я встала и пошла работать. Трое детей на руках, и ни у кого денег не просила. А тут взрослая дочь, замужем. И депрессия у неё от того, что камеру не покупают.
После того разговора про камеру случилось вот что. Алиса выложила пост в соцсети.
Длинный, на три экрана. С фотографией. На фото она печальная, в красивой одежде, смотрит в окно. Подпись: "Когда самые близкие не понимают".
И текст. Вера зачитала мне его почти наизусть.
"Сегодня хочу поговорить о важном. О том, как тяжело молодому человеку найти своё место в жизни, когда тебя не поддерживают даже родные. Моя мама работала всю жизнь на тяжёлой работе. И теперь хочет, чтобы я повторила её путь. Не понимает, что времена изменились".
И дальше:
"Когда ты просишь у родителей помощи, а они отвечают: иди работай уборщицей. Когда ты пытаешься развиваться, а тебе затыкают рот. Это больно. Это разрушает. Это вызывает депрессию".
– Комментарии там были? – спрашиваю.
– Были, – процедила Вера. – Сто пятьдесят человек написали, какая моя дочь бедная и несчастная. Какая у неё чёрствая мать.
– А кто-нибудь написал, что надо пойти работать?
– Пять человек. Из ста пятидесяти. И на них набросились другие.
Смотрю на Веру. Лицо у неё окаменело. Но в глазах злость.
– Знаете, что меня добило? Мой брат этот пост увидел. И племянница. И соседка. Все прочитали. Все узнали, какая я "чёрствая мать".
– И что они сказали?
– Кто-то молчит. Кто-то звонил, спрашивал: "Вера, что происходит?" А я не знаю, что отвечать.
Вера достала телефон и показала мне скриншот. Ногти у Алисы на фото идеальные, как с витрины маникюрного салона. Одежда дорогая. Подпись: "Выживаю, как могу".
А мать её в это время едет в автобусе на работу. С красными руками и зарплатой тридцать восемь тысяч.
Вера позвонила дочери в тот же вечер. Спросила прямо: зачем ты это написала?
Алиса ответила спокойно. Даже с вызовом.
– Я написала правду. Мне нужно было высказаться. Это часть моей терапии.
– А то, что это читают наши родственники? Тебе не стыдно?
– Мам, это мои чувства. Мне нечего стыдиться.
Вера положила трубку. И не перезванивала.
Тут в историю вошла свекровь Алисы. Раиса Петровна, мама Дениса. Позвонила неожиданно.
– Вера, можно встретиться? Поговорить нужно.
Встретились в кафе. Раиса Петровна пришла в рабочей одежде, руки натруженные. Смотрела прямо, как рентген просвечивала.
– Я видела пост твоей дочери. Про депрессию и жестокую мать.
Вера напряглась. Приготовилась к осуждению.
– И что вы думаете?
– Думаю, что ерунда это всё. Депрессия от того, что работать не хочет.
Вера выдохнула. Первый человек, который понял.
Раиса Петровна рассказала о себе. Сама работала всю жизнь. Начинала уборщицей в больнице. Тридцать пять лет с ведром и шваброй. Сына одна вырастила.
– Я никогда не стыдилась своей работы, – рассказывала она. – Полы мою, да. Зато честно. А твоя дочка считает, что уборщица это унижение. Я слышала, как она Денису говорила.
Вера замерла.
– Что говорила?
– Что её мать начинала уборщицей. И что это позор. Что она никогда не опустится до такого.
Слова эти ударили Веру под дых. Её дочь. Которую она кормила, одевала, выучила. Считает мамину работу позором.
– Хочу тебе кое-что сказать, – продолжила Раиса Петровна. – Не молчи. Если будешь молчать, она тебя окончательно сожрёт.
– Но что я могу сделать?
– Прекрати давать деньги. Полностью.
– Она же меня живьём съест. Опять пост напишет.
– А ты не бойся. Пусть пишет. Кто тебя знает, тот и так знает правду.
После разговора с Раисой Петровной случился семейный обед. Раз в месяц вся родня собиралась у Веры дома. Приезжал Кирилл с женой, приезжала Алиса с Денисом. Иногда заглядывал брат Веры с семьёй.
В тот раз собрались все. Человек десять за столом. Вера готовила два дня.
Алиса приехала нарядная. Платье новое, каблуки высокие. Ногти свежие. Рядом Денис, лицо напряжённое.
Сели за стол. Выпили за здоровье, за семью. Поговорили о погоде. Всё мирно.
А потом Алиса откашлялась и сказала:
– Родные, хочу с вами поделиться кое-чем важным.
Все затихли. Вера почувствовала, как внутри всё сжимается.
– Последнее время мне было очень тяжело. Я переживала сложный период. У меня депрессия. От бедности.
Тишина за столом. Кирилл переглянулся с женой.
– Депрессия от бедности? – переспросил дядя Коля. – Это как?
– Ну, понимаете, я закончила институт. Два года ищу работу. Но нормальных вакансий нет. Только за копейки, на унизительных условиях. А я привыкла жить хорошо. И теперь вижу, как все вокруг живут лучше меня. И это меня угнетает.
Вера сидела, слушала, и кровь в висках стучала всё громче.
– Погоди, – вмешался Кирилл. – Ты два года ищешь работу? Серьёзно?
– Серьёзно. Но там все дураки. Не понимают моей ценности.
– А какую работу ты ищешь?
– Менеджером. По персоналу. Как по диплому.
– И сколько хочешь зарабатывать?
Алиса помолчала.
– Ну, хотя бы семьдесят тысяч. Для начала.
У дяди Коли брови поползли вверх. Он всю жизнь работал слесарем, зарабатывал сорок.
– Семьдесят тысяч? Без опыта?
– А что такого?
Вера смотрела на дочь и видела: она правда не понимает. Правда думает, что заслуживает большего, чем все эти люди за столом.
– Алиса, – подала голос тётя Люба. – А пока работу ищешь, на что живёшь?
– Денис меня содержит. И мама помогает. Немного.
Немного. Триста шестьдесят тысяч за два года.
– А что мама думает? – тётя Люба посмотрела на Веру.
Все за столом повернулись к ней. Вера почувствовала, как горит лицо.
– Мама, – проронила Алиса прежде, чем Вера успела ответить. – Мама меня не понимает. Она хочет, чтобы я пошла работать куда попало. Официанткой или уборщицей. Не понимает, что сейчас другое время.
– Уборщицей? – переспросил дядя Коля. – И что в этом плохого?
– Ну, это же унизительно. Полы мыть. В двадцать четыре года, с высшим образованием.
– Алиса, – проронила Вера тихо. – Я начинала уборщицей.
– Мам, это было тридцать лет назад. Другое время.
– И что изменилось? Работа есть работа.
Алиса закатила глаза.
– Мам, ну вот опять ты начинаешь. Я же сказала: у меня депрессия. Мне нужна поддержка, а не нотации.
– Поддержка? – Вера почувствовала, как что-то внутри лопнуло. – Два года я тебя поддерживаю! Пятнадцать тысяч в месяц даю! На маникюр твой, на кофе! И ты мне говоришь, что я не поддерживаю?
Тишина за столом.
– Пятнадцать тысяч в месяц? – переспросил Кирилл. – Мам, серьёзно?
– Серьёзно. Триста шестьдесят тысяч за два года. На взрослую дочь, которая пальцем о палец не ударила.
Алиса вспыхнула.
– Мам, зачем ты это говоришь при всех? Это личное!
– Личное? А когда ты пост в интернете писала про жестокую мать, это не личное было? Когда сто пятьдесят человек писали, какая я чёрствая, это было нормально?
Родственники зашептались. Они тоже видели тот пост.
– Алиса, это правда? – спросила тётя Люба. – Ты написала про маму в интернете?
Алиса покраснела.
– Я написала про свои чувства.
– Твоё право унижать мать? – Кирилл встал из-за стола. – Которая тебя кормит?
– Кирилл, не лезь!
– Это и моё дело! Потому что мама из-за тебя деньги отдаёт, а сама копейки считает!
Денис поднялся.
– Давайте не будем ссориться.
– А мы и не ссоримся. Я правду говорю. Твоя жена два года сидит на маминой шее. И ещё жалуется на депрессию от бедности.
Алиса вскочила. Губы дрожат, глаза мокрые.
– Вы все против меня! Никто не понимает! У меня правда депрессия!
– Тебе плохо? – Вера тоже встала. – А мне, думаешь, хорошо? Тридцать лет работаю. Одна двоих подняла. Отец умер, когда тебе шестнадцать было. И я справилась. Без депрессий.
Алиса зарыдала. Денис обнял её, увёл в другую комнату.
Вера села. Руки дрожат.
После обеда Алиса с Денисом уехали. Не попрощавшись. Алиса хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась.
Кирилл остался помочь убрать со стола.
– Мам, ты правильно сделала.
– Думаешь?
– Уверен. Хватит её терпеть.
Вера кивнула. Но внутри было пусто.
И рассказывает мне Вера дальше, что было через неделю после того обеда.
Алиса написала в мессенджер. Коротко.
"Мам, нужно поговорить. Можем встретиться?"
Вера согласилась. Надеялась, что дочь одумалась.
Встретились в кафе. Алиса пришла бледная, под глазами круги. Но ногти свежие, как всегда.
– Мам, мне нужна помощь.
– Какая помощь, Алиса?
– Денежная. Серьёзная. После того обеда у меня стало хуже. Депрессия усилилась. Мне нужен хороший психолог. Не бесплатный, а нормальный. Тысяч двадцать пять в месяц.
Двадцать пять тысяч. Почти вся Верина зарплата.
– Алиса, у меня нет таких денег.
– Мам, это мое здоровье! Психическое здоровье!
– Важнее, согласна. Но денег у меня всё равно нет.
Алиса стиснула руками чашку.
– Ты не понимаешь. Мне правда плохо.
– Алиса, если тебе настолько плохо, есть бесплатная помощь. Поликлиника. Там принимают по полису.
– Бесплатная? Мам, ты хочешь, чтобы я пошла в диспансер? К каким-то бабушкам-врачам?
– Врачи везде врачи.
– Нет, мам. У меня депрессия от бедности. Это специфический случай.
Депрессия от бедности. Специфический случай. Вера услышала эти слова и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.
– Алиса, объясни мне. Какая бедность?
– Ну, мам, ты же видишь, как я живу. Денег постоянно не хватает. Не могу позволить себе нормальные вещи.
– А откуда должны взяться деньги?
– От работы, наверное. Но работы нормальной нет.
– А ненормальную искала?
Алиса нахмурилась.
– Что значит ненормальную?
– Любую. Продавцом. Кассиром. Официанткой.
– Мам, мы уже это обсуждали. Я не буду унижаться.
– А я буду? Тридцать лет я "унижаюсь". Сначала полы мыла, потом на складе работала. И ничего. Тебя вырастила. Институт оплатила.
Алиса отвернулась. Губы поджаты.
– Мам, это другое. Ты привыкла. А я не такая.
– Не такая? Знаешь, кто тоже был не такой? Раиса Петровна. Мама твоего мужа. Тридцать пять лет уборщицей. Сына одна подняла. И не жаловалась на депрессию.
– При чём тут она?
– При том, что она работала. Всю жизнь. А ты сидишь и ждёшь, когда деньги с неба упадут.
Алиса вспыхнула.
– Мам, ты меня сравниваешь с уборщицей?
– Я тебя сравниваю с человеком, который не боялся работать. А ты боишься.
– Не боюсь! Я просто ищу достойное!
– Два года ищешь. Ни одного собеседования. Какой достойное?
Алиса молчала. Щёки горят, глаза бегают.
– Вот видишь, – кивнула Вера. – Не пробовала. А жалуешься на бедность.
– Мам, ты несправедлива!
– Несправедлива? – Вера достала телефон. – Хочешь, покажу тебе кое-что?
Открыла браузер. Нашла сайт с вакансиями. Ввела в поиск "уборщица".
– Вот, смотри. Двадцать три вакансии. Уборщица в офис. Зарплата двадцать пять тысяч. Уборщица в торговый центр. Тридцать тысяч.
Алиса смотрела на экран, как на ядовитую змею.
– Мам, ты шутишь?
– Не шучу. Это работа. Честная работа. За деньги. Те самые деньги, которых тебе не хватает.
– Ты хочешь, чтобы я пошла полы мыть?
– Хочу, чтобы ты начала хоть что-то делать. Вместо того чтобы сидеть и жаловаться на депрессию от бедности.
Алиса оттолкнула телефон.
– Это унижение. Ты меня унижаешь.
– Унижаю? Тебя? Знаешь, что унизительно? Просить деньги у матери в двадцать четыре года. Вот это унизительно.
– Я не прошу! Ты сама даёшь!
– Потому что ты давишь на жалость. Депрессия, плохо, не сплю. А я дура старая, ведусь.
Вера убрала телефон. Сердце колотилось, руки мокрые. Но голос оставался твёрдым.
– Алиса, с сегодняшнего дня я перестаю давать тебе деньги.
Тишина. Алиса смотрела на мать широко раскрытыми глазами.
– Что?
– Перестаю. Ни копейки больше. Ты замужем, у тебя муж работает. Хочешь денег на свои хотелки — заработай сама.
– Мам, ты не можешь так!
– Могу. И делаю.
– А как же моя депрессия?
Вера встала из-за стола. Посмотрела на дочь сверху вниз.
– Вот твоё лекарство от депрессии, — бросила она, кивнув на телефон. – Вакансии уборщицы. Двадцать три штуки. Выбирай любую.
И пошла к выходу.
– Мам! – крикнула Алиса вслед. – Ты пожалеешь! Я напишу про тебя! Все узнают, какая ты!
Вера обернулась.
– Пиши. Мне уже всё равно.
И вышла из кафе.
На улице было холодно. Январь, мороз щиплет щёки. Вера шла к остановке и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от обиды. От облегчения.
Вера замолчала. Смотрела в окно автобуса.
– И что было потом? – спрашиваю.
– Потом? Потом был скандал. Но уже не со мной.
Оказалось, Алиса после той встречи приехала домой и устроила истерику Денису. Кричала, что мать её предала.
Денис слушал, а потом спросил:
– Алиса, а почему ты не работаешь?
Простой вопрос. Который он не задавал два года.
– Как почему? Нет нормальных вакансий!
– А ненормальных?
– Ты как моя мать!
– Алиса, моя мама тридцать пять лет работала уборщицей. Меня одна вырастила. И ничего не просила. А ты два года сидишь дома и просишь деньги у своей матери. Тебе не кажется, что что-то не так?
Алиса не ожидала такого.
– Ты против меня?
– Я за здравый смысл. Тебе двадцать четыре года. Пора работать.
Скандал продолжался весь вечер. А потом Денис сказал:
– Я тебя люблю. Но содержать тебя одному тяжело. Если ты найдёшь работу, любую, мне будет легче.
Алиса не спала всю ночь. Думала. Впервые за два года серьёзно думала о том, чтобы пойти работать.
Утром она открыла тот самый сайт с вакансиями. Посмотрела на список уборщиц. Закрыла. Открыла снова. Закрыла.
А потом набрала в поиске «продавец-консультант».
Через неделю Алиса пошла на собеседование в магазин одежды. В торговый центр недалеко от дома.
И её взяли.
– То есть она устроилась? – охнула я.
– Устроилась. Продавцом. Не уборщицей, конечно. Но хоть что-то.
– И как?
– Работает. Третью неделю уже. Устаёт, жалуется, но работает.
Вера достала телефон и показала мне фотографию. Алиса в форменной блузке. Лицо усталое, но не несчастное.
– А депрессия?
– Знаете, что интересное? Говорит, что стало легче. Когда целый день на ногах, некогда думать о плохом.
– Работа лечит, – хмыкнула я.
– Выходит, что так.
Автобус подъезжал к конечной.
– А как между вами сейчас? – спросила я напоследок.
Вера помолчала.
– Холодно. Она не звонит. Я тоже не звоню.
– Обижается?
– Считает, что я её предала. Что унизила перед всеми. Что заставила работать.
– А ты как считаешь?
Вера встала. Посмотрела на меня усталыми глазами.
– Я считаю, что сделала то, что должна была сделать два года назад. Может, грубо. Может, резко. Но по-другому она не понимала.
– А помиритесь?
– Не знаю. Может, со временем.
Вера попрощалась и вышла на своей остановке.
Сижу за рулём, а из головы эта история не идёт.
Мать, которая два года содержала взрослую дочь. Дочь, которая жаловалась на депрессию от бедности. И вакансии уборщицы как лекарство.
Думаю про своих. Андрей работает с восемнадцати лет. Настька подрабатывает, хотя ещё студентка. Даже Кирюшка, двенадцать лет, по дому помогает.
А бывают вот такие. Двадцать четыре года, институт за спиной, муж работящий. И депрессия от бедности.
Вот такие дела бывают.
Прошло две недели. Еду по маршруту, и тут Вера снова заходит. На той же остановке.
– Галина Сергеевна, помните меня?
– Конечно. Как дела? Как дочь?
– Работает. Уже месяц. Повысили даже. Старшим продавцом назначили.
– Это же хорошо!
– Хорошо. Только всё равно не звонит.
– Позвонит. Дай время.
Вера села на своё место у окна.
– Знаете, что она мне написала вчера? Впервые за месяц.
– Что?
– "Мам, ты была права. Работа помогает. Но я всё равно на тебя обижена".
– И что ты ответила?
– Написала: "Обижайся. Главное, что работаешь". И сердечко поставила.
Вера отвернулась к окну. А я подумала: может, это и есть любовь. Не давать то, что просят. А давать то, что нужно. Даже если за это ненавидят.
Вот сижу и думаю: а как бы я на её месте? Показала бы дочери вакансии уборщицы при всех? Отрезала бы деньги одним махом? Или продолжала бы кормить?
Не знаю. Правда не знаю.
А вы как думаете: перегнула Вера или правильно сделала?