– Двенадцать лет я называла её мамой. А она меня "этой" звала, – выдохнула пассажирка и уткнулась лбом в стекло.
Голос надломленный. Не плачет, нет. Хуже. Говорит ровно, будто диктант читает. А руки трясутся.
Подошла ближе. Думаю про себя: вот опять. Садится человек, молчит, молчит, а потом как прорвёт.
– Вам плохо?
– Мне двенадцать лет было плохо. А сейчас впервые хорошо, – усмехнулась, но глаза мокрые.
Присела рядом, благо рейс вечерний, народу три человека. Она посмотрела на меня, будто проверяла: можно или нет. Я кивнула. Она начала.
Зовут Лена. Пятьдесят три года. Замужем за Сашей двадцать шесть лет. Свекровь, Нина Павловна, семьдесят четыре. Жили не вместе, но это не спасало. Нина Павловна звонила каждый день. Приезжала каждую субботу. Контролировала всё, от борща до занавесок.
Началось с первого дня. Свадьба отгремела. Лена ещё в фате, каблуки жмут. Зашли к свекрови чай пить. Нина Павловна усадила за стол, села напротив. Лицо торжественное, губы сжаты в полоску, будто конверт заклеенный.
– Леночка, мы теперь семья. Я хочу, чтобы ты называла меня мамой, – произнесла она.
Лена растерялась. У неё своя мама, живая, в другом городе. Но Саша локтем подтолкнул, шепнул:
– Маме будет приятно.
– Хорошо... мама, – выговорила Лена.
Нина Павловна улыбнулась. Но улыбка не дошла до глаз. Глаза остались холодными, как кафель в больничном коридоре.
Слушаю и думаю: вот оно, начало. Когда человек ещё не понимает, что ловушка захлопнулась.
Первый год прошёл терпимо. Нина Павловна звонила, спрашивала, что готовила. Советовала. Поправляла. Лена старалась.
Каждую субботу. Пятьдесят две субботы в году. Двенадцать лет. Шестьсот двадцать четыре визита.
Нина Павловна приезжала к одиннадцати. Проводила пальцем по полке. Заглядывала в холодильник. Открывала кастрюлю.
– Мама, садитесь, я чай поставлю, – говорила Лена каждый раз.
И каждый раз Нина Павловна находила, к чему придраться.
– Занавески пыльные, – замечала, щурясь на окно.
Или:
– Мясо жёсткое. Я Саше всегда сорок минут тушила, – цедила, отодвигая тарелку.
Лена молчала. Улыбалась. Называла «мамой». Думала: ладно, пожилой человек, привыкла по-своему. Ради семьи перетерплю.
Саша в это время сидел в комнате, смотрел телевизор. Когда Лена жаловалась, пожимал плечами:
– Мама не со зла. Просто любит порядок.
Добра. Двенадцать лет одно и то же.
Рассказывает мне это Лена, а на скулах пятна красные. Не от мороза. От злости. Старой, спрессованной злости.
У меня внутри тоже закипает. Вспомнила своё. Когда с бывшим жили, его мать тоже "советы" давала. Только у меня терпения на двенадцать лет не хватило.
– Ну-ну, и дальше? – спрашиваю.
Через три года родилась дочка Маша. Нина Павловна приехала в роддом. Посмотрела на внучку, поджала губы.
– Худенькая. Плохо ела, наверное, – бросила Лене.
Лена промолчала. Она четырнадцать часов рожала. Ноги ватные. А свекровь стоит и оценивает.
Потом стало ещё хуже. Нина Павловна приезжала уже не только по субботам. Среди недели. Без звонка. Открывала дверь своим ключом. Саша дал, когда только въехали.
Заходила, проверяла, как одета Маша. Трогала лоб. Заглядывала в ванную.
– Мама, я справляюсь, – мягко говорила Лена.
– Справляешься? Ребёнок в мокром подгузнике. Это ты называешь "справляюсь"? – Нина Павловна подняла бровь.
Подгузник был сухой. Лена проверяла пять минут назад. Но спорить не стала. Какой смысл.
А потом Нина Павловна стала приводить подруг. Каждую вторую субботу. Три, иногда четыре женщины. Садились в гостиной, пили чай. Лена накрывала, подавала, убирала.
– Мама, может, в кафе? – предложила однажды.
– Зачем тратить деньги, когда у сына квартира есть? – отрезала Нина Павловна.
Три часа готовки перед каждым визитом. Два раза в месяц. Семь лет. Сто шестьдесят восемь раз.
И вот в одну из таких суббот Лена задержалась в коридоре. Несла чайник из кухни, а из гостиной голоса.
Рассказывает мне это, а сама побелела. Руки сцепила, костяшки белые.
– Стою в коридоре. Чайник горячий, руки жжёт. А из комнаты слышу...
Нина Павловна говорила с подругами. Голос привычный, властный. Только слова другие.
– Нет, ну что мне делать с этой? Эта, которая при моём сыне. Двенадцать лет не могу научить нормально готовить. Руки не из того места. Я бы Сашеньке другую нашла, да куда теперь, ребёнок, – произнесла свекровь.
Эта. Не Лена. Не невестка. "Эта".
Подруга хихикнула:
– А она тебя мамой-то зовёт?
– Зовёт, куда денется. Я сразу сказала: или мамой, или никак. А сама-то... Ну какая она мне дочь? Чужой человек. Эта, и всё.
Лена стояла в коридоре. Чайник обжигал пальцы. В ушах звон. Двенадцать лет. Шестьсот двадцать четыре субботы. «Мама, садитесь», «мама, попробуйте». А она все двенадцать лет: «Эта».
Меня аж передёрнуло. Вот же люди бывают. Двенадцать лет человек старался, а для тебя он «эта».
– И что вы сделали? – спрашиваю.
– Ничего. Поставила чайник. Разлила чай. Улыбнулась. Ушла на кухню.
– А потом?
– Два месяца не спала нормально. Ложусь, закрываю глаза, слышу: "Эта, которая при моём сыне".
Лена замолчала. Автобус качнуло на повороте. За окном фонари, жёлтые пятна по мокрому асфальту.
– Мужу рассказали?
– Через неделю. Не выдержала.
– И что он?
– Вздохнул: "Лен, ты же знаешь маму. Не со зла. Не бери в голову".
Не бери в голову. Двенадцать лет. "Эта".
Но что-то сломалось. Лена продолжала называть "мамой", накрывать столы. Но внутри треснуло. Как стакан с кипятком, когда трещина ещё не видна, но вода уже сочится.
Месяц после того разговора с мужем. Суббота. Нина Павловна с тремя подругами. Лена накрыла стол. Пирог с яблоками, три часа возилась. Салат. Чай.
Гостьи расселись. Нина Павловна во главе. Лена стояла у двери.
– Леночка, пирог замечательный! – похвалила одна из подруг, Валентина Ивановна.
Лена улыбнулась. Первая похвала за долгое время.
– Ну, муки много ушло. Я бы тоньше раскатала, – вставила Нина Павловна, не поднимая глаз.
Как всегда. Даже когда хвалят, надо поправить.
Лена стиснула зубы. Вернулась на кухню. Стоит, держится за край раковины. Дышит.
А из гостиной снова голос:
– Валь, ты эту не хвали особо, а то обленится.
Эту. Опять. При четырёх людях. Через стенку.
Потемнело в глазах. Кровь застучала в висках. Пальцы онемели. Двенадцать лет. Пирог три часа. Шестьсот двадцать четыре субботы. И "эта".
Выпрямилась. Вытерла руки. Медленно. Аккуратно. Повесила полотенце на крючок. И вошла в гостиную.
Четыре женщины за столом. Нина Павловна посередине. Чай остывает.
– Мам... – начала Лена и осеклась.
Все повернулись.
– Нина Павловна, – произнесла ровно. Будто имя с бейджика прочитала.
Свекровь вздрогнула. Глаза сузились.
– Что ты сказала? – переспросила.
– Я сказала: Нина Павловна. Это ведь ваше имя? Или предпочитаете, чтобы я говорила "эта"? Как вы меня зовёте, когда думаете, что я не слышу?
Тишина. Часы тикают. Вилки на весу.
– О чём ты? – попробовала Нина Павловна. Голос дрогнул.
– О том, что двенадцать лет называю вас мамой. Каждую субботу. А вы двенадцать лет зовёте меня "эта, которая при сыне". Вот при них, – Лена обвела рукой стол. – Правда, Валентина Ивановна?
Валентина Ивановна побагровела. Опустила глаза в тарелку.
– Лена, ты что? – вклинился Саша из дверного проёма.
– Я ничего, Саш. Решила называть твою маму так, как она заслужила. По имени-отчеству. Как чужому человеку. Потому что для неё я и есть чужой человек. "Эта". Двенадцать лет.
Нина Павловна поднялась. Губы побелели, как мел.
– Как ты смеешь? При людях? – процедила.
– А как вы смели? При людях? Двенадцать лет? – парировала Лена. – Шестьсот двадцать четыре субботы я с улыбкой. С пирогами. С "мамой". А вы мне в спину "эта". Пусть ваши подруги рассудят. Они же всё слышали. Годами.
– Саша, скажи ей! – потребовала Нина Павловна.
Саша стоял в дверях. Лицо красное. Челюсть ходит, будто жуёт что-то.
– Мам, может, правда... – начал он.
– Что "правда"?! Я её в семью приняла! Научила! А она меня при подругах позорит! – взорвалась Нина Павловна.
– Вы не учили. Двенадцать лет критиковали, – ровно произнесла Лена. – Каждый обед не так. Каждый пирог не такой. А стоило отвернуться, я "эта".
Нина Павловна схватила сумку. На пороге обернулась.
– Пожалеешь, – бросила.
– Я не прошу вас уходить из нашей жизни, Нина Павловна. Прошу называть меня по имени. Как я теперь буду называть вас.
Дверь хлопнула. Подруги засобирались. Ушли молча.
Меня от этого рассказа знобит. Думаю: двенадцать лет терпеть. Двенадцать лет "мамой" звать. А потом вот так, при всех. Но и свекровь при всех. Годами.
– Что потом? – спрашиваю.
Саша весь вечер молчал. Потом сел на кухне:
– Зачем при людях? Можно же наедине.
– А она наедине "этой" звала? При четырёх подругах, – ответила Лена. – Двенадцать лет я «наедине» терпела. Наедине не работает, Саш.
Нина Павловна позвонила на следующий день. Не Лене. Саше. Рыдала сорок минут.
Саша пришёл мрачный.
– Мама звонила.
– Знаю, – кивнула Лена.
– Плакала.
– Я тоже плакала. Двенадцать лет. Только тихо.
– Лен, она пожилой человек. Семьдесят четыре.
– А мне пятьдесят три. Тоже не девочка.
Две недели Нина Павловна не приезжала. Первый раз за двенадцать лет пропустила субботу. И вторую.
На третью неделю приехала. Одна. Вошла, разулась. Посмотрела на Лену. Глаза заплаканные, но подбородок вздёрнут.
– Здравствуй, – бросила. Без имени.
– Здравствуйте, Нина Павловна.
Свекровь поморщилась, как от зубной боли.
Сели пить чай молча. Маша прибежала, обняла бабушку. Нина Павловна прижала внучку, на Лену не смотрела.
– Баб, а мама пирог испекла!
– Вижу, – сухо отозвалась.
Лена поставила тарелку. Пирог с вишней. Свекровь откусила. Прожевала. Ничего не сказала. Первый раз за двенадцать лет.
А потом началось другое. Нина Павловна стала звонить Маше. Каждый вечер. Между делом:
– Машенька, мама хорошо кормит?
– Папа не грустный?
– Дома всё хорошо?
Маше девять. Она не понимала, зачем бабушка спрашивает одно и то же. Но отвечала честно, как дети отвечают.
Лена узнала через месяц. Случайно услышала:
– Да, бабуль, мама нормальная. Нет, не ругаются. Папа иногда грустный, но из-за работы.
Кровь отхлынула от лица. Через ребёнка. Теперь через ребёнка.
– Маш, о чём бабушка спрашивает?
– Ну, как дела. Как ты. Как папа. Каждый день звонит.
Тридцать звонков в месяц. Через девятилетнюю.
Лена набрала свекровь.
– Нина Павловна, не надо через Машу.
– Я с внучкой общаюсь. Имею право, – отрезала та.
– Общайтесь. Но не выспрашивайте про семью. Маша не шпионка.
– Ах вот как. Теперь и с внучкой нельзя? Сначала "мамой" не зовёшь, теперь внучку отбираешь?
– Не отбираю. Прошу не использовать ребёнка.
Трубку бросила свекровь первая.
Слушаю и качаю головой. Пожилой человек, а манипулирует как по учебнику. Через внучку, через сына.
– Дальше? – спрашиваю.
– Дальше Новый год, – Лена сжала губы.
Нина Павловна пригласила всю семью. Как всегда. Как двенадцать лет.
Лена не хотела ехать.
– Саш, может, дома?
– Мама обидится, – вздохнул Саша.
Мама обидится. Опять мама.
Поехали. Лена взяла пирог. Оливье нарезала. Три часа готовилась.
Нина Павловна открыла дверь. Обняла Сашу. Обняла Машу. На Лену кивнула. Не обняла.
За столом кроме них: брат Саши Игорь с женой Светой и восьмидесятилетняя Зоя Петровна. Семь человек.
Нина Павловна подняла бокал:
– За семью! За моих мальчиков! За Светочку! За Машеньку!
Шесть имён. Лены нет.
– А Леночку забыли, – подала голос Зоя Петровна.
Все замерли.
– Ой, и за Лену! – спохватилась Нина Павловна.
Запоздало. Все услышали.
Лена подняла бокал. Чокнулась. Улыбнулась. Потому что двенадцать лет этому учили.
Но утром, когда все спали, собрала вещи. Разбудила Машу. Уехала на такси. Первого января, шесть утра, пустой город.
Приехала домой. Легла на диван. Впервые за двенадцать лет не заплакала. Просто лежала и смотрела в потолок.
Саша позвонил в девять:
– Ты где?! Мама в панике! – рявкнул.
– Дома. С Машей. С новым годом, Саш.
– Что за цирк?!
– Это не цирк. Это мой Новый год. Без "этой".
Приехал через час. Красный. Сел на табуретку.
– Мама рыдает.
– Я тоже рыдала. Двенадцать лет. Тихо.
– Зачем ты так?
– Затем, что вчера твоя мама перечислила всех, кроме меня. При семи людях. Мне пятьдесят три года. У меня имя есть. А она даже в тосте не произнесла.
Саша потёр глаза.
– Она пожилой человек...
– Зоя Петровна тоже. Ей восемьдесят. И она заметила, что меня не назвали. А твоя мама не заметила. Потому что для неё меня нет.
– Я больше не буду называть её мамой. Она мне не мама. Она Нина Павловна. Свекровь. Мать мужа. И всё, – произнесла Лена.
Саша ушёл в комнату. Лена осталась на кухне.
Слушаю, а горло сдавило. Двенадцать лет играть роль. Стараться. А роль оказалась для зрителя, которому всё равно.
Нина Павловна развернула кампанию. Звонила родственникам. Рассказывала, как невестка "опозорила при подругах", "сбежала в Новый год", "запретила общаться с внучкой". Половина правда, половина наизнанку.
Тётя Валя, сестра свекрови, позвонила:
– Леночка, зачем ты так? Пожилой человек. Назвала разок по-другому, что такого?
– Не разок, тётя Валя. Двенадцать лет. И не "по-другому", а "эта". Как про табуретку.
Тётя Валя помолчала:
– Ну, Нина всегда такая. Характер.
Характер. Двенадцать лет унижения спрятали за словом "характер".
Через месяц Нина Павловна приехала. Без предупреждения. Своим ключом. Зашла, разулась. Лена сидела на кухне, пила кофе.
– Здравствуйте, Нина Павловна.
– Здравствуй. Надо поговорить.
Лена налила чай. Привычка.
– Лена, – произнесла свекровь. Первый раз за долгое время по имени. – Я тебя не "этой" звала. Неправильно поняла.
– Нина Павловна, я стояла в трёх метрах. С чайником. Вы произнесли: "Эта, которая при моём сыне. Руки не из того места". Мне дальше цитировать?
Свекровь отвела глаза.
– Сгоряча. Бывает.
– Бывает раз. Но подруги не удивились. Значит, не раз.
– Я хочу, чтобы ты снова называла меня мамой.
– А я хочу, чтобы вы называли меня Леной. При всех. Всегда. И перестали через Машу проверять нашу семью.
– Я с внучкой общаюсь...
– Общайтесь. Без допросов. Мне пятьдесят три. Я не "эта". Я Лена. Ваша невестка. Мать вашей внучки. Двадцать шесть лет.
– А "мамой"? – тихо спросила Нина Павловна.
– Нет. Мама у меня одна. Ей семьдесят восемь. И она зовёт меня Леночкой. Всегда. При всех.
Нина Павловна поднялась. Ушла молча. Дверью не хлопнула. Тихо закрыла. И это было страшнее.
Лена осталась за столом. Кофе остыл. Руки не дрожат. Впервые за двенадцать лет не дрожат.
Рассказывает, а голос окреп. Будто камень сняли.
– Прошло три месяца. Нина Павловна приезжает реже, раз в две недели. Без подруг. Без ключа, я замок сменила. Звонит в дверь, как нормальный человек.
– Как зовёт?
– Никак. "Здравствуй", "передай", "позови Машу". Но "этой" больше не слышала. По крайней мере, при мне.
– А муж?
– Саша привыкает. Тяжело ему. Мечется. Но я прямо сказала: не прошу выбирать. Пусть ездит, звонит. Но меня будут называть по имени. Это минимум.
Автобус подъехал к остановке. Лена встала. Одёрнула куртку. Глаза спокойные. Первый раз за весь разговор. Не мокрые, не злые. Просто спокойные.
– Спасибо, что выслушали, – проронила.
– Заходите ещё, – отвечаю.
Она кивнула и вышла. Двери закрылись.
Еду дальше. А в голове крутится. Двенадцать лет человек терпел, "мамой" называл. А тебя за глаза "этой" кличут. При подругах, при родне. И когда сказала правду, при тех же подругах, ей говорят: опозорила пожилую женщину.
А пожилая женщина двенадцать лет позорила невестку. Тихо. Без свидетелей. Ну, свидетели были. Подруги. Но молчали. Потому что "характер".
Вот и скажите: перегнула Лена или правильно сделала? Двенадцать лет терпения. Шестьсот двадцать четыре субботы. И одно слово "эта". Как бы вы поступили на её месте?
Сейчас читают: