Больше недели бесчинствовала дикая метель. Ветер срывал с домов крыши, а снег сыпал так, что дома приходилось откапывать — того и гляди обвалятся под тяжестью. Несколько электрических столбов повалило шквалистым ветром, и деревня погрузилась во тьму, оказавшись под властью бушующей стихии.
Простудившись под холодным ветром, слегла баба Даша, и школа осталась без поварихи. Теперь ученикам да и учителям приходилось носить с собой завернутые в газету «тормозки». Во время большой перемены класс наполнялся запахами вареной картошки, сала, лука, соленой рыбы и свежеиспечённого ржаного хлеба — простых деревенских кушаний, на которых выросло не одно поколение заозëрцев.
Этим утром Варвара встала затемно. Вынула чугунок сваренных накануне щей из печи и снова затопила ее — печь в избе была одна, и топили ее по очереди. Сбегала на половину к хворающей бабе Даше проведать и отнести ей привезенные вчера из города Митричем лекарства. Подумав, отлила в деревянную долбленку полбанки меда и отрезала кусок ветчины — гостинца того же Митрича. Она все еще была крепко ей благодарна за помощь тогда, четыре года назад.
Плеснула в плошку Муське молока, еще раз заскочила к бабе Даше — оттащила к ней сонного Шуряйку. Поставила на стол миску со щами, полкаравая хлеба и луковицу — завтрак для соседки и сына.
Убедившись, что все важные дела сделаны, Варвара накинула полушубок, поплотнее прикрыла дверь избы и вышла на улицу, морщась от ледяного ветра и летевших в лицо хлопьев снега.
* * *
Едва отзвенел звонок, оповещающий школу об окончании второго урока, ребятишки тут же полезли в сумки, доставая собранные мамками завтраки. Варвара достала завернутые в промасленную бумагу бутерброды с ветчиной. Класс наполнился сытными запахами — судя по всему, Митрич осчастливил ветчиной и копченой рыбой еще половину поселка.
Пожелав детям приятного аппетита, Варя оглядела класс. Что-то неправильное было во всей этой картине. Вот только что? Среди общей сытости, веселости и благодушия резким росчерком выделялось поведение Аленки и Васьки. Те забились в самый дальний угол класса, за шкаф, куда Варя обычно вешала шубу.
— Чего это они? — тихо спросила сама себя Варя, поднимаясь из-за стола.
— Они нынче без завтрака! — пренебрежительно махнул рукой Алëха, сверкая круглыми, как яблоки, щеками и уплетая кусок пирога. — И пусть лучше там сидят, а то весь аппетит портят!
— А ты не рассуждай, кто и кому портит! — неожиданно для себя оборвала Варвара своего любимца. — Молчи лучше да ешь. Когда я ем, я глух и нем — золотое правило!
И, нахмурив брови, прошла за угол шкафа. Васька с Аленкой, словно нахохленные воробьишки, сидели на старом сундуке.
— Вы тут чего?
— Ничего! — буркнул Васька и снова уткнулся лицом в колени, поджав ноги.
Его сестрица, Алëнка, взмахнув лохматыми косичками и одергивая рукава уже малого ей школьного платья, отвернулась, привалившись к Васькиному плечу.
Варвара, пряча намокшие глаза, метнулась к своему столу. Родителей у ребятишек не было — мать померла, едва произведя на свет двойняшек, а их отца, местного шишкаря, задрал в тайге медведь. Дети росли с полуслепой бабкой, у которой уже не было сил ни на хозяйство ни на беспокойную ребятню. Подхватив со стола хлеб с мясом, Варвара снова нырнула в убежище Аленки и Васьки и сунула им в руки по бутерброду: «Ешьте. Быстро только, а то звонок скоро».
Двойняшки с полминуты подозрительно глядели то на учительницу, то на угощение. Наконец, голод взял свое, и дети, приободрившись, принялись за еду, а Варвара вернулась за свой стол, думая, что сегодня непременно надо поговорить с Митричем, чтобы отрядил кого-то в помощь бабке Марье, чтобы не ходили больше двойняшки в школу нечесаные и голодные.
Наконец, прозвенел последний звонок, и ребятишки разноцветной стайкой выпорхнули за дверь. Вот уж кому нипочём природа со всеми ее бурями — вон уже несутся на горку, с визгом и хохотом взлетая на снежных буграх.
Варвара прошагала уже добрую сотню метров, как вдруг неведомая сила заставила ее застыть как вкопанную посреди дороги. Чуть поодаль, метрах в пяти от нее, стояли сани Митрича, запряженные гнедым Грошем, а рядом с председателем виднелась фигура в не по погоде легком цигейковом пальто и высокой меховой шапке.
* * *
— Да вы не переживайте, не переживайте! — говорил Митрич. — Народ у нас крепкий, таежный, хворями да простудами не страдает, так что работы особой у вас тут не будет. Если только рожать кто соберется или из стариков занедужит. Завтра же вечером распоряжусь насчет дровец и баб пришлю, чтоб, значит, медпункт привели в порядок, слышите, товарищ доктор?
«Товарищ доктор» кивал, приплясывая на морозе и грея дыханием руки, а Варвара не могла отвести от него глаз. Она смотрела на выбившиеся из-под шапки черные кудри и широкие плечи, прикрытые городским одеянием, совершенно непохожим на армяки и ватники местных мужиков.
Тут мимо, вспарывая снег лапами и оглашая окрестности оглушительным лаем, пронесся Тагай — пес Митрича — и серой тенью метнулся к хозяину, а Варвара, вздрогнув от неожиданности, тряхнула головой, скидывая наваждение. И почудится же такое.
Когда она снова подняла глаза, доктора рядом с Митричем уже не было — должно быть, зашел в избу, где ему теперь и предстояло обитать. Варя пошла быстрее к себе, чтобы еще чего не привиделось с усталости.
* * *
Дома, не дав себе и минуты отдыха, сразу взялась за хозяйство: забрала от бабы Даши сына, сбегала в дровяник и затопила печку, подоила недовольно мычащую Ночку — корову бабы Даши, начистила картошки и, пересыпав ее в чугунок, поставила варить. Делала все, чтобы изгнать из головы непрошеные мысли, заглушить всколыхнувшиеся воспоминания. Но те вовсе не желали уходить. Да еще и Шурик, словно чувствуя состояние матери, будто с ума сошел: вместо того, чтобы, как обычно, усесться в своем углу с игрушками, цеплялся за Варю, всюду лез, перепачкался в саже, упал с кровати, а когда Варвара собралась идти за водой к колодцу — поднял такой рев, что стекла зазвенели.
Варвара, доведенная до исступления его вывертами и непрестанным «Ма-а-а, ма-а-а», натянула на сына шубу и шапку и, сопроводив шлепками и подзатыльниками, вытолкнула на крыльцо.
— Иди вон, нос поморозь! — буркнула, закидывая на плечо коромысло. Что мальчик уйдет со двора, она не боялась — куда ему уйти-то, на покалеченных ногах. А если и выйдет за калитку, так в деревне народ знает, чей сынок — непременно обратно приведут.
Провозилась Варвара до самого вечера. Пока прочистила дорогу к колодцу, пока воды в баню наносила, пока протопила ее как следует — опустились на тайгу сумерки. Шуряйка поначалу по двору ходил, возился с какими-то чурбачками да снег копал своей игрушечной лопаткой, а потом пропал из виду. Варя не беспокоилась — подумала, что озяб, вот и зашел в избу. Лишь когда вернулась домой да с порога окликнула сына, поняла — Шуряйки в избе нет.
* * *
Варвара обыскала все — каждый закуток комнаты, кухни и коридора. Заглянула в дровяник, и в сарай к Ночке, и в баню. Сбегала на половину к бабе Даше — и у нее не оказалось Шурика. Пропал как не было. Плотнее повязав голову теплым платком, она снова вышла во двор — мало ли, может, под крыльцо забрался.
Стукнула калитка, и зычный мужской голос окликнул: «Варюха, выйди сюда!»
Варвара, поправляя платок, поспешила на зов. У калитки, придерживая коня, стоял Митрич.
— А ты чего запыханая какая? Случилось чего?
— Да, Шурик запропастился куда-то, постреленок! — Варвара отворила калитку, приглашая Митрича войти.
— Запропастился?! Вот те на-а-а! Так надо поселок поднимать: снег вон сыплет и сыплет, того и гляди метель опять поднимется! Мужики вон весть принесли, волки в округе появились — злющие, голодные, зимой-то!
Взглянув на побелевшую как снег Варвару, председатель ободряюще похлопал ее по плечу:
— Да ты не блажи, он у тебя калечный — далеко не уйдет. Быстро найдем. Тагай! — свистнул Митрич пса.
Новость о пропаже сына учительницы мигом облетела поселок. Мужики, захватив ружья, отправились в лес, перекрикиваясь между собой. Бабы и старшие ребятишки, прочесывали дворы, засыпанные снегом огороды, погребки и сеновалы — мало ли, куда могла занести нелегкая мальчонку. Хоть и хромой, а каких только чудес на свете не бывает.
Варваре Митрич велел в избе сидеть, чтобы была на месте, если Шуряйка найдется. Да разве ж удержишь мать, когда ее дитя, по морозу неизвестно где бродит? Варвара снова накинула на плечи полушубок, заправила керосином лампу и вышла за калитку.
Сердце наполняло жгучее чувство вины — это ведь она в такую погоду выгнала сына во двор! Если б придумала, чем занять, не ушел бы никуда.
Или ушел бы, потому как чувствовал, что не нужен он матери?
А действительно, что хорошего видел от нее Шурик? Нет, Варвара его не била (шлепки да подзатыльники — так то все делают) и голодом не морила, да только с Алёхой Смородиным и то разговаривала охотней, чем с сынишкой своим. Недосуг ей было лишний раз его приласкать. Ни разу не посмотрела внимательно, не стремилась увидеть за внешней убогостью чистую и светлую душу.
А Шурик все чувствовал и любил ее. За что любил — непонятно. Наверное, за то, что мать она ему, и другой у него нет.
Любил? Да что ж это она ребенка своего заживо хоронит?! Найдется Шурик! Пусть только живым найдется — никогда не обидит больше грубым словом, подзатыльником или шлепком. Все у них по-другому станет, пусть только найдется живым...
Вдруг что-то лохматое и тощее вылетело из-за угла ближайшей избы, врезалось в Варвару, едва не сбивая с ног. С трудом поднявшись с рыхлого снега, она кое-как узнала в фигурке, запутанной в мохнатую шубу, Аленку.
— Там это! Васька, Алëха, Шуряйка! Волки! — заорала дурным голосом.
— Волки?! Алëха?! — Митрич в мгновение ока оказался рядом и одним движением дернул девочку к себе. — Где, показывай! — И припустил вперед, сноровисто скользя на снегоступах.
Варвара, путаясь в подоле полушубка, бежала во весь дух, с трудом поспевая за председателем. Митрич не бежал, а летел куда-то за поселок, за огороды, туда, где под горкой текла местная речка. Оказавшись на взгорке, Варвара на мгновение застыла от изумления и ужаса.
Под горой, на противоположном берегу реки, стояли две темные, с трудом уже различимые в поздних сумерках фигурки. По щегольскому лыжному костюму Варя узнала Алëху Смородина. Тот стоял, размахивая туда-сюда лыжной палкой, а вплотную за ним, почему-то в одной рубашке, стоял Васька, держа в руках какой-то лохматый комок.
А неподалеку от реки, в редком перелеске уже мелькали черные волчьи тени, и сверкали голодным огнем их янтарно-желтые, хищные глаза.
Автор: Алексей Лад