Выстрел двустволки разорвал вечернюю тишину. Волки отпрянули от несостоявшейся добычи и кинулись врассыпную, а несколько мужиков во главе с Митричем понеслись вниз к реке. Словно в жутком сне Варвара видела, как они подхватили детей — сначала Алëху, потом Ваську и, подгоняя друг друга, перемахнули через узкую речку, объезжая крутой косогор.
Наконец, мужики оказались рядом с ней, один вытащил из Васькиных рук сверток и подал Варваре… на ее руках оказался бледный, бесчувственный, полуобмëрзший сын.
Шурика занесли в ближайшую избу. Все время, пока его раздевали, водили под носом пахучим камфорным маслом, он не шевелился. Варя, застыв, наблюдала за действиями деревенских баб. Неужели поздно? Неужели замерз?
Прошла, казалось, целая вечность. Наконец, одна из баб, приложив ухо к груди Шурика, облегченно выдохнула: «Живой... Отходит, теплый стал. И руки разгибаются...»
Варвара обессилено опустилась на пол рядом со скамейкой, на которой лежал Шурик, и закрыла лицо руками.
Тут загрохотала дверь, раздался быстрый топот и смутно знакомый, обеспокоенный голос: «Где больной?»
— Доктор, доктор пришел! — бабы расступились, давая дорогу прибывшему, а тот, поспешно бросив шапку и пальто где-то у порога, кинулся к лежащему без чувств мальчику, доставая из чемоданчика какие-то ампулы.
А Варвара, застыв в безмолвном изумлении и забыв даже о тревоге за сына, смотрела на него во все глаза. Это был он. Бронислав. Ее Славик, Славушка, тот, о ком она до сих пор грезила долгими зимними ночами. Тот, кто, узнав о ее беременности, улыбнулся, поправил модную кепку, сказал: «Готовься к свадьбе, Варюша, скоро все будет!» — и пропал. Бросил, не имея даже мужества честно сказать об этом! А теперь он здесь и, склонившись, обеспокоенно слушает сердечко своего собственного сына.
Кивнув самому себе, Бронислав поднял взгляд:
— Вы мать?
То, что он хотел сказать, замерло на губах. Во все глаза Варвара и Бронислав смотрели друг на друга, и в душах их поселялось что-то, уже наполовину забытое...
Все остальные, поняв, что происходит что-то важное, засуетились еще больше. Бабы всхлипывали в платки, мужики побежали за самогоном для доктора.
— Славка... — только и смогла произнести Варя. В этом было все — и упрек, и боль, и надежда... И любовь, которая все эти годы жила где-то под ледяной кромкой в ее сердце.
На лавке зашевелился очнувшийся Шурик. Варвара, разом забыв о Брониславе, кинулась целовать сына, а тот, вцепившись в ее волосы тонкими пальчиками, неожиданно громко по слогам произнес: «Ма-ма... мо-я...»
Бронислав еще раз провел ладонью по кудрявой головке Шурика и, снова взглянув на Варвару, спросил, ошеломленный внезапным пониманием:
— Это... Мое, да?
— Твой! — всхлипнула она, прижимая к себе сына.
К Брониславу подошел Митрич. Застенчиво кашлянув, кивнул на все еще сидящих на печке ребятишек: «Бронислав Юрич... Алëху бы моего посмотреть — ногу он повредил».
Алëху, Ваську и Аленку подвели к доктору, и тот снова полез в свой чемодан, доставая оттуда бинты и мази.
— Ну, ты герой конечно! — улыбнулся он смущенному Алëхе, осматривая и ощупывая ушибленную ногу.
— А я чего? — зарделся Алëха. — Это вон Васька все. Он придумал, где Шуряйку искать!
— А как ты его нашел, Вася? — заинтересовано взглянула в лицо своего ученика уже успокоившаяся Варвара.
— За околицей, что за крайней избой — косогор. Мы там даже на салазках не катаемся — по склону не поднимешься, а обходить долго. А за косогором лес начинается. Ну, я и подумал, что он мог с косогора улететь, а подняться — никак, малой ведь еще. Мы с Аленкой и пошли к этому самому косогору, а по пути к Алëхе забежали — у него одного фонарь есть электрический. Он как услышал, по какому делу я пришел, так враз оделся, лыжи достал, и побежали мы втроем Шуряйку искать. Там, под косогором, и нашли. Я его сразу в свою шубейку завернул, чтоб еще больше не обморозился. Стали выбираться, а пурга закружила — ничего не видать. Еще и Алеха под снегом коряжину не заметил, ногу расшиб. А за рекой — волки! Вот ведь, нахальные, к самой деревне подобрались! Ну, мы Аленку за помощью и послали — она легонькая, по снегу, как коза, скачет. А сами остались Шуряйку охранять да волков отпугивать, — закончил Васька, шмыгая носом.
— Я, батя, пока из снега выбирался, лыжину сломал и фонарь в снег уронил — не найдем теперь! Хочешь — пори, только не шибко! — всхлипнул Алëха, а Митрич только глаза мокрые отвел, неловко обнимая сына.
— Ну, развели сырость! — Варвара улыбнулась сквозь слезы, оторвавшись, наконец, от Шурика. — Все живые-здоровые, вот и славно.
— Будут, будут, конечно! — с удовольствием подтвердил Митрич. — Надо только малых сейчас в баньку да попарить как следует! А потом чаем напоить с малиновым листом!
Митрич подхватил на руки Шуряйку, а Васька, кутаясь в шубейку, поспешил за ним. Другие жители деревни уже разбрелись по своим домам — каждого дома ждали голодные ребятишки, хозяйство.
Не заметив как, Варвара и Бронислав остались вдвоем.
* * *
— Пойду я... Домой надо... — Варвара смущенно отступила к двери. Но Бронислав удержал за руку и тоже поднялся со скамьи.
— Подожди, Варенька, послушай... Я же искал тебя! Искал, а ты уехала!
— Вот уж, искал... А когда меня с пузом чуть из училища не выгнали — что ж не искал? Я же в институт к тебе приходила, спрашивала, а они говорят — не видели! Где ты был тогда, Слава?
— Ты послушай меня, Варя! Виноват я перед тобой, крепко виноват! Я же когда про ребенка узнал, сразу к родителям пошел. А они меня отговаривать стали: зачем тебе эти пеленки, соски, работа от зари до зари! А у тебя блестящее будущее — по стопам отца пойдешь, профессором медицины станешь!
И Бронислав досадливо ударил кулаком по стене.
— Я подлец, Варя! Думал — правильно родители говорят: молодой, какие мне дети. Вот только время шло, а я тебя никак забыть не мог. Все ты мне ночами снилась. Красивая и грустная, как в тот вечер... Думал я о тебе, каждый день думал. А через месяц мать умерла. Уснула и не проснулась. А отец, он же без нее не мог жить — совсем плох стал, хуже малого дитя. Похороны, батя — все на мои плечи легло. В суете, в суматохе думал, что забуду про тебя. А ты все снилась. Как будто всегда рядом была.
Год прошел — начал я тебя искать. В училище твое пришел — говорят: была такая, только куда распределили — не помним. А архив в тот год затопило, мало что из бумаг уцелело. А я все искал и искал. И нашел! Светку нашел, с которой вы в общежитии комнату делили! Она-то мне и сказала, куда тебя судьба занесла!
Я, как диплом получил, так сам и попросил, чтоб распределили меня в то самое Заозëрное. В деканате на меня как на дурня смотрели — сын профессора, с красным дипломом, и сам в какой-то медвежий угол просится! Даже отцу звонили, чтоб он на меня повлиял. А отец и сказал: сделайте, как сын просит, он сам знает, чего ему надо! Тогда на меня рукой махнули да и выписали направление куда попросил. Вот так-то, Варюша...
А Варвара все стояла и смотрела на него. Она столько раз представляла себе их встречу, и вот он, Славка, стоит перед ней несчастный, взъерошенный, смотрит на нее во все глаза. Варвара вздохнула и с глухим всхлипом повисла на шее Бронислава.
* * *
Тиха таежная ночь. Уже погасли огни в окнах, и лишь звезды освещают дорогу припозднившимся путникам.
Тихо идут Варвара и Бронислав, держась за руки. И нет сейчас никого в целом мире счастливее их.
Теплом встречает их натопленная изба. Варвара тут же бросается к печи — закрыть вьюшку. Суетится и хлопочет, словно первый раз оказалась в этой небольшой комнатке. Ловит взгляд Бронислава и опускается на скамью у окна: «Давай просто посидим, Славушка».
И сидят они тихо-тихо.
Слышится скрип незапертой двери сеней. Митрич неловко топчется на пороге. На руках у него сонный, разомлевший от банного тепла Шуряйка. Варя берет на руки сына и несет в комнату, а Митрич, издалека кивнув, уходит, поплотнее закрыв за собой тяжелую дверь, чтоб не выстыла за ночь изба.
Варя раздевает закутанного в сто одëжек сына и укладывает в постель. Тот что-то чмокает губками и улыбается во сне. Бронислав, не отрывая взгляда, смотрит на малыша. Увидев покалеченную ножку, переводит взгляд на Варвару. Та лишь плечами пожимает и продолжает Шуряйку раздевать.
И снова Бронислав смотрит на сынишку и тихим шепотом льется в ночи его голос:
— Ты не переживай сынок, все теперь хорошо будет. Вот выздоровеешь — возьму вас с мамой в Москву. Там тебя ждет твой дедушка, профессор. Он умный, добрый — самых лучших врачей найдет, враз исправит твою ножку. Летом уже на улице бегать будешь с другими ребятишками. Только верь мне, сынок — никогда папка больше тебя не бросит. Ни тебя ни маму.
* * *
Прошел год.
И снова сыплет снег за окнами, да так, что ничего не разобрать. В большом зале жарко натопленной школы ребятни — мал-мала-меньше. Лица светятся радостью и любопытством: еще бы — впервые в деревне на новогодье устроили настоящий детский вечер для всех деревенских ребятишек.
В центре зала ëлка: огромная лесная красавица, сверху донизу увешанная самодельными игрушками и яркими бумажными гирляндами.
У елки, деланно хмурясь, стоит Дед Мороз и сверкает на ребятню черными глазами. И очень хочется Шуряйке крикнуть: «Это же папка, папка!» — но мамка строго-настрого сказала этого не делать, сюрприз другим не портить. Вон и она сама стоит рядом с дедушкой и улыбается чему-то своему. И рад Шурик этому светлому вечеру и тому, что приехал из Москвы, где он теперь живет, в гости в деревню.
Впрочем, Алëха и Васька споро отвлекают его от раздумий, втягивая в хоровод. Горным козленком скачет в хороводе Шурик — вылечил ему ножки дедушка. Долго лечил, и больно было, но молчал, терпел Шуряйка — ведь для дела. И получилось — вылечил его дедушка! Долго потом Шурик учился правильно ходить, не припадая привычно на одну ногу, трудно было. Но и эту науку одолели — и ходит, и бегает теперь Шуряйка так, словно и не было никогда у него никаких бед.
Крутится, вертится хоровод, всюду песни, пляски. Наконец, смолкает музыка — Дед Мороз начинает доставать подарки из мешка. Оседают разноцветные кульки в руках ребятишек. Глядит на свой кулек Шурик — налюбоваться не может. Всем весело, а веселее всех — ему. Радуется он и разноцветным огням на ëлке, и подарку в блестящем пакетике, и папке-Деду Морозу, и мамке, и дедушке, и Алëхе Смородину, который уже раскрыл свой подарок и теперь протягивает Шуряйке леденцового петушка на палочке. И еще радуется просто тому, что хорошо жить на этом свете.
И звонко-звонко кричит Шуряйка, напрягая детский голосишко: «Спа-си-бо, Дед Мо-роз!»
Автор: Алексей Лад