Варвара, тихо поминая нечистого, тщетно пыталась выбраться из затянувшего ее рыхлого сугроба — зима в этом году выдалась ранняя и настолько снежная, что ночами дома заваливало по самую крышу, а добраться до школы можно было разве что ползком. Если, конечно, не поедет мимо колхозный председатель Митрич на своих санях, которые, пофыркивая, безропотно тянет верный гнедой Грош, и не вытянет из снежного плена завязнувшую в нем учительницу.
Но сегодня Митрича на горизонте не оказалось, и Варвара, шипя сквозь зубы проклятия «небесной канцелярии», сама пробивала себе дорогу вперед, туда, где в предутренней декабрьской темноте уже загорались школьные окна.
Чуть позади, цепляясь за материн полушубок, семенил четырехлетний Шурик — сын, вечная беда, «крест мученический», как выражалась школьная повариха баба Даша. Варвара была с ней вполне согласна, ведь, кроме бед и горестей, ничего, как она считала, не принесло ей рождение сына.
* * *
Прижила она его от заезжего молодца в пору своего студенчества. Папаша Шуряйкин, стоило только Варе заикнуться о беременности, сбежал, оставив девчонку один на один с посыпавшимися на нее проблемами.
Отец Вари — набожный грехобоязненный выходец из династии приходских священников — отрекся от блудящей дочери сразу, только письмо прислал, где велел ей забыть, что когда-то отец с матерью у нее были. Мать, тень своего мужа, ни словом не возразила. Лишь короткой припиской в конце обозначила свое присутствие. Пять словечек всего только и написала: «Да поможет тебе Бог, дочка».
Неприятности посыпались на Варвару одна за другой. В один из дней ее вызвали в деканат. Там она, пряча глаза и прикрывая ладонями уже заметный живот, сжалась под осуждающими взглядами куратора и декана. Едкие замечания не задевали, лишь страх за будущее тревожил душу: если сейчас выгонят, как жить дальше? Куда идти? А уж как обидно уходить из училища накануне получения диплома — и сказать нельзя.
Спустя полчаса непрерывных нотаций Варвару выгнали за дверь. Никто не оглянулся вслед, ни одного сочувствующего взгляда — все перечеркнул ее поступок. Никто не вспомнил про пятерки по всем предметам, про стенгазеты, нарисованные твердой и талантливой рукой, и про все хорошее, чем обладала Варя — умная, сдержанная, спокойная и отзывчивая. Только у самой двери старенький преподаватель философии удержал ее за рукав платья и шепнул: «За дверью подожди».
Спустя еще час, когда комиссия уже разошлась, он вышел к ней и, по-отечески похлопав по плечу, сказал: «Вот что, Варенька: доучиться тебе дадут. Только на хорошее место не рассчитывай. Хоть и красный у тебя диплом, а отправишься работать по распределению в Заозерное. Езжай. Далеко, в тайге, ну так-то оно и лучше. Там у меня племянник живет, я ему про тебя отпишу, скажет, что родня ты ему, вдовая — не тронут тебя местные. Не обессудь, дочка, чем смог — помог».
Так и попала Варвара в маленькое сельцо Заозерное, спрятанное в самом сердце глухой сибирской тайги. Забрав диплом, тихо проскользнула мимо ухмыляющихся одногруппников, прикрывая подолом пальто округлый живот. Тем же вечером купила билет на поезд и, прихватив тощий чемоданчик, так же тихо исчезла из города, из жизней всех, кто плевал ей в спину, шипя обидные и скверные слова. Уезжала Варя на могучей «чугунке», сквозь всю страну. Ехала в надежде на новую жизнь, увозя с собой лишь скудные пожитки и того, кто бился у нее под сердцем.
Заозерное встретило ее ласково, даже сочувственно: председатель колхоза Митрич без лишних слов отвел ей половину добротной избы-пятистенки у самой околицы. Вторую половину занимала школьная повариха Дарья с мужем Михайлой, служившим там же, при школе, сторожем и завхозом.
Дарья встретила новую соседку по-доброму. Поделилась припасами, принесла стопку чисто выглаженных белых простынок. На робкую попытку Варвары сунуть ей горсть мелочи лишь досадливо отвернулась и буркнула: «Не дури, девка. После сочтемся!»
Здесь, в Заозерном, и появился на свет Шурик. Глянула Варя на мальчишку, и оборвалось все внутри. Вот она, расплата за грех. За то, что мать с отцом не слушала, с мужчиной до свадьбы спуталась и дитя прижила. Калечным, убогим появился на свет Шуряйка — одна ножка едва ли не вполовину короче другой.
Приняла и эту беду Варя — благо, помощь в лице бабы Даши подоспела, как это уже случалось не раз, быстро и вовремя. Пока молодая мать вела уроки, вдалбливая десятку первоклашек «А, Б, В», старая повариха сидела с Шуряйкой. Несмотря на свою убогость, мальчонка рос красивым, крепким, плакал очень редко и никому не надоедал.
Так и жили втроем: Варвара, Шурик и приблудившаяся тощая кошка Муська, которую Варя пустила в дом ненастной осенней ночью, углядев в животине себя — несчастную, дикую, не верящую уже никому.
К трем Шуряйкиным годам стало понятно, что не только искалеченной ногой предстоит расплачиваться ему за материн грех — мальчонка оказался немым. Ни одного слова не слетало с детских губешек. Лишь тихое, на выдохе, свистящее «Ма-а-а» порой слышала Варя, когда сын, преданно заглядывая ей в глаза и цепляясь за юбку, никак не поспевал за матерью, ковыляя на хромых ножках.
Варвара смирилась и с этим, уже не удивляясь и не убиваясь. Что к сыну она равнодушна, поняла сразу, едва приложила младенца к груди. Черноглазый и чернокудрый — весь в папашку — колченогий, немой… Какая уж тут любовь, жив — да и ладно.
Порой Варе казалось, что она и не любила никого в этой жизни кроме него, того черноглазого юноши с мудреным именем Бронислав.
* * *
Наконец, путь к дороге был расчищен, и Варя, поудобней подхватив портфель с тетрадями, прибавила шагу: наверняка ребятня уже собралась. Наверное, галдят, висят на дверях и катаются по перилам, ожидая, когда, наконец, Варвара Николаевна откроет класс. Скоро закончится дорога, а значит, снова придется отсиживать положенные четыре урока, вдалбливая этим неучам таблицу умножения и рассказывая про русских писателей. За прошедшие четыре года, эти тонкошеие галчата не поумнели ни на тютельку. Ну только разве что Алëха Смородин, сын того самого Митрича. Только ему радовалась Варина душа — до того умен и пригож был парнишка, до того обходителен и ласков, что невозможно было не полюбить.
Остальные ученики умом и сообразительностью не отличались, зато обладали недюжинной житейской сметкой и горазды были на всякого рода шалости. Особенно Алëнка с Васькой — ох уж эта парочка! Никакого покою с ними нет, только и глядят, где бы напроказить!
С такими горькими думами Варвара добралась до школьного крыльца и ввалилась в теплое помещение, таща за собой выбившегося из сил Шуряйку. Передала его с рук на руки выскочившей навстречу бабе Даше и, скинув полушубок да сменив валенки на потрепанные кожаные туфли, поспешила по лестнице наверх. Туда, где слышался визг и гомон трех десятков ребятишек от семи до одиннадцати лет — маленькая была в Заозерном школа, на всю восьмилетку всего полсотни учеников набиралось.
Едва Варвара подошла к двери, как десять тощих фигурок разом отхлынули, давая дорогу учительнице. Она повернула ключ, и ребята гурьбой ввалились в класс, занимая места за партами. Порядок в четвертом классе был строгий и все, от Вариного любимца Алехи до озорников Васьки с Аленкой, его знали — учительницей Варвара Николаевна была требовательной, любила дисциплину и аккуратность во всем.
Прозвенел колокольчик Михайлы, заменяющий звонок, и школа погрузилась в тишину.
На первых двух уроках ничего примечательного не происходило. Разве что Васька снова отличился, накалякав какую-то каверзу в тетради своего соседа по парте — мелкого пухлого Аркашки. Тот, взглянув на Васькины художества, заревел белугой — Аркашка был рëва и нытик. Васька, не дожидаясь приказания учительницы, тут же побрел в угол между стеной и шкафом — там он обычно отбывал наказания за свои прегрешения. Уткнулся в угол носом, пряча плутоватую улыбку, а Варвара со вздохом вывела в Васькином дневнике очередную двойку за поведение. Ни злорадства, ни радости от наказания она не испытывала, скорее, безысходность и равнодушие — ну это ж Васька, что с него взять.
Прозвенел в очередной раз школьный колокольчик, и ребятня, словно стайка диких козлят, подпрыгивая на ступеньках, понеслась в столовую. Варя, собрав с парт тетради, отправилась туда же — подкрепиться кашей с маслом и сладким чаем. Вошла, оглядела своих ребятишек и, убедившись, что все заняты делом — то есть бодро шевелят ложками — отправилась к учительскому столу.
Издали кивнула бабе Даше, взяла тарелку с дымящейся пшенкой и примостилась у самого края стола — подальше от всех. Ела молча, лишь краем уха прислушиваясь к разговору трех других учительниц. Те, наоборот, всегда сидели плотной стайкой, используя большую перемену для обсуждения насущных вопросов и деревенских сплетен.
Говорили о приплоде в колхозном стаде, о том, что зима будет нынче долгая и холодная, о предстоящем новогодье и о том, что скоро Митрич поедет в город. Такое случалось нечасто, а значит, надо заказать ему что-то из городских новинок: духи, отрез ткани, новые книги или еще чего. Но больше всего их взволновала новость о том, что скоро, на место почившей по осени фельдшерицы Натальи, приедет городской доктор. Поговаривали, что красив он, как греческий бог из учебников средней истории, и что зовут его не иначе, как Аристарх!
— Никакой не Аристарх, вы, верно, не дослышали, — доказывала одна из молоденьких учительниц коллегам. — Разве возможно, чтобы советского человека так обозвали — Аристарх?
— Вот вам крест! Сама вчера Митрича спросила — он мне и говорит: Аристарх Рюрикович! Вон как оно! — доказывала уборщица тетка Марина, которая всегда первая узнавала все новости.
Учителя, поначалу скептически поглядывавшие на нее, все же решили, что раз уж сам Митрич сказал — значит, так оно и есть, и разговор прервался.
Варя лишь плечами пожала: ну доктор и доктор, дался он им. А что красивый — так это еще посмотреть надо, чего его красота стоит: однажды обжегшись, она уже не воспринимала мужчин. Митрича уважала за заботу о деревне, за деловую хватку, за молчаливость и верность слову. Михайлу жалела за старость и доброе сердце. А других не видела, будто и нет их. И, хотя многие деревенские мужики на нее заглядывались, не могла она никому открыть свое сердце. Может потому, что до сих пор во снах видела антрацитово-черные глаза и смоляные кудри Славушки, вспоминала его ласковые слова шепотом на ухо. Не могла она злиться за его предательство, за малодушие, что жизнь ей загубил… Не могла и все.
Прозвенел звонок, и Варвара, вынырнув из размышлений, побежала в класс. А баба Даша, покачивая головой, убрала со стола тарелку с почти не тронутой кашей.
Продолжение завтра здесь >
Автор: Алексей Лад