Наташа стояла в полутёмном тамбуре, прислонившись плечом к холодной стене. В руках она сжимала плотный мусорный пакет, в котором перекатывались осколки керамики и комья земли — всё, что осталось от её любимого цветка. Десять минут назад Зоя Петровна, её свекровь, проходя мимо подоконника, «неловко» задела горшок локтем, заметив при этом, что «развели тут оранжерею, пройти негде». Наташа не плакала. Слёз не было, только тупая тяжесть в груди и нежелание открывать дверь в квартиру, где её считали досадной помехой в жизни любимого сына.
Соседняя дверь бесшумно отворилась. На пороге возникла Нина Андреевна — старейшая жительница подъезда.
— Не стой на сквозняке, — произнесла она своим скрипучим, но спокойным голосом. — Заходи. С мусором заходи, примета плохая — у порога стоять.
В прихожей у Нины Андреевны пахло старыми книгами и едва уловимо — сухой лавандой. Вдоль стен тянулись полки, заставленные папками и кассетами. Соседка славилась тем, что собирала людские судьбы. Не сплетничала у подъезда, а записывала настоящие истории.
— Разувайся, — кивнула хозяйка на плетеный коврик. — И рассказывай. Не про горшок разбитый, а про то, почему ты позволяешь себя стирать, как карандашный набросок.
Наташа прошла в комнату и села в глубокое кресло.
— Я не знаю, что делать, Нина Андреевна. Виктор меня любит, я чувствую. Но его мать… Она действует хитро. Никогда не кричит, не ругается. Она просто переделывает всё по-своему. Переставляет мои крема, пересаливает суп, пока я отвернулась, выбрасывает мои вещи, называя их хламом. А Виктору говорит: «Наташенька ещё молодая, неопытная, я ей помогаю».
— А Виктор? — Нина Андреевна достала маленький диктофон.
— А он привык. Говорит: «Мама добра желает, у неё характер такой, потерпи». А я устала терпеть. Сегодня она разбила цветок. Завтра она «случайно» сломает мою жизнь.
Старушка внимательно посмотрела на гостью.
— Знаешь, у меня здесь сотни записей. И те, кто выбирал терпение вместо уважения, всегда проигрывали. Любовь — это не когда ты удобная мебель. Любовь — это защита. Иди домой. И сделай так, как считаешь правильным для себя, а не для «мира в семье».
Наташа вышла от соседки через полчаса. Она выбросила пакет в мусоропровод и вернулась в квартиру свекрови.
Зоя Петровна сидела в большой комнате, которую называла «залой», и раскладывала на столе счета за коммунальные услуги. Виктор сидел рядом на диване, листая ленту в телефоне.
— Вернулась? — свекровь даже не обернулась. — Надеюсь, ты убрала землю в коридоре? И вот ещё что, Витя, я решила, что в вашей комнате нужно сменить шторы. Те, что Наташа повесила, слишком мрачные. Я достала свои, бархатные, они придадут солидности.
Наташа замерла на пороге «залы». Это была последняя капля. Не шторы, нет. А тотальный контроль над каждым сантиметром пространства.
— Шторы останутся прежними, — ровно произнесла она.
Зоя Петровна отложила квитанцию. В комнате повисла тишина.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что шторы менять не будем. И мебель двигать не будем. Нам нравится так, как есть.
Виктор оторвался от экрана, растерянно переводя взгляд с матери на жену.
— Наташ, ну чего ты заводишься? — пробормотал он. — Мама просто предлагает вариант…
— Мама не предлагает, Витя. Мама приказывает.
Зоя Петровна медленно встала. Лицо её не изменилось, только взгляд стал колючим.
— Ты забываешься, деточка. Ты живешь в моей квартире. На моих метрах. И правила здесь устанавливаю я. Не нравится — никто не держит.
Она выразительно посмотрела на входную дверь. Раньше Наташа в такой ситуации промолчала бы. Но сейчас перед глазами стоял разбитый горшок.
Наташа развернулась и пошла в их с Виктором комнату. Достала из шкафа дорожную сумку.
— Ты права, Зоя Петровна. Это твоя квартира.
Она начала складывать вещи. Джинсы, свитера, ноутбук. Спокойно, методично.
— Наташа, ты чего? — Виктор вбежал в комнату. — На ночь глядя? Из-за штор?
— Я ухожу, Витя. Не из-за штор. А из-за того, что я здесь лишняя. Я хочу свой дом, пусть съемный, пусть маленький, но свой. Если ты хочешь остаться с мамой и её бархатными портьерами — оставайся.
Зоя Петровна стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди.
— Пусть катится. Побегает и приползет. Кому она нужна без жилья? А ты, сын, не вздумай её останавливать. Найдём тебе нормальную, покладистую.
Виктор посмотрел на мать. На её торжествующее лицо. Потом на Наташу, которая застегивала молнию на сумке. В его глазах что-то изменилось. Словно он впервые увидел реальность без привычных фильтров.
— Нет, мам, — твердо сказал он.
— Что «нет»?
— Она не вернется. И я тоже.
Виктор подошел к шкафу, достал свой рюкзак и начал кидать туда рубашки.
— Ты бросаешь мать ради… неё? — голос Зои Петровны дрогнул, срываясь на визг. — Я тебе эту комнату выделила! Я для тебя старалась!
— Спасибо за комнату, мам. Но жить в музее твоих правил я больше не могу.
— Уйдете — назад не пущу! — крикнула она, когда они уже обувались в прихожей. — Наследства лишу!
— Живи долго, мам, — ответил Виктор, открывая дверь.
Они вышли в прохладный вечер. У подъезда Виктор поставил сумки на асфальт и притянул Наташу к себе.
— Прости, — тихо сказал он. — Я был слепым.
— Главное, что прозрел, — Наташа уткнулась носом в его плечо. Впервые за долгое время ей дышалось легко.
Через полгода к подъезду подъехало такси. Наташа в светлом платье и Виктор с букетом цветов поднялись на второй этаж. Они позвонили не в ту квартиру, где прожили сложный год, а в соседнюю.
Нина Андреевна открыла сразу.
— Нина Андреевна, вы наш почетный гость, — улыбнулся Виктор, протягивая приглашение на свадьбу. — Если бы не ваш разговор с Наташей, мы бы, наверное, до сих пор шторы выбирали.
— Выбрали бы, — усмехнулась старушка, принимая конверт. — Просто позже. Счастье — оно упрямое, если ему не мешать.
На свадьбе Зои Петровны не было — она сказалась больной, чтобы вызвать жалость, но звонить не стала. Молодые не расстроились.
Вечером того же дня Нина Андреевна сидела в кресле. Она включила диктофон.
— Запись номер четыреста двенадцать, — произнес её голос. — История о том, как разбитый горшок помог построить семью.
Она посмотрела на подоконник. Там, в новом красивом кашпо, зеленела молодая фиалка — точь-в-точь такая же, как та, что погибла на лестничной клетке. Наташа принесла её вчера. Жизнь продолжалась, и теперь это была их собственная история.